В российский прокат выходит драма из основного каннского конкурса «Любовь моя», которую многие критики сравнивали с «Сентиментальной ценностью». Герой Хавьера Бардема, своенравный кинематографист Эстебан Мартинес, пытается восстановить отношения с дочерью и приглашает ее на роль в свой новый фильм о Западной Сахаре. История постепенно превращается в исследование власти — режиссера на площадке и отца в семье. Инна Денисова расспросила актера о профессии, отцовстве и ответственности.
Инна Денисова
автор Кинопоиска
Хавьер Бардем
актер
— The Guardian назвала вашу игру самой пугающей со времен «Старикам тут не место». Как вам сравнение Эстебана Мартинеса и Антона Чигура?
— Какая-то ерунда. У этих персонажей нет ничего общего. Герой Коэнов — психопат. А Эстебан Мартинес — несовершенный, надломленный человек, каких множество. Ну да, он наделен властью и привык ей пользоваться. Ему трудно принимать о себе неудобную правду. Он не умеет ни извиняться, ни сочувствовать. Он все время находится то в обороне, то в нападении. Но я не вижу в нем чудовища. Просто человек, который не умеет посмотреть на себя со стороны.
— Значительная часть фильма снята на крупных планах, очень хорошо передающих внутреннее напряжение. Как вы этого добивались?
— Мне хотелось показать человека, для которого контроль стал способом существования. Он привык управлять жизнью и съемочным процессом. Он уверен, что знает, как все должно происходить. Другое дело, что, когда у человека есть власть, авторитет и убежденность в собственной исключительности, получается опасный коктейль, приводящий к злоупотреблениям. К счастью для меня как для актера, сценарий Родриго Сорогойена и Изабель Пенья оставил мне достаточно пространства для поиска и импровизации. И я импровизировал.
— В одной из сцен Эстебан теряет самообладание на площадке и орет на людей.
— Да, как это было раньше. Когда-то режиссеры все время орали на площадках. А потом такое поведение стало неэтичным.
В фильме как раз показан переломный момент: он еще орет, а люди больше не готовы с этим мириться.
— У старшего поколения другие представления о насилии?
— Ну да. Особенно у мужчин примерно моего возраста, родившихся в 1960–1970-х и выросших с мачистскими убеждениями. Особенно в Испании, очень мачистской стране.
— Как, по-вашему, движение MeToo что-то изменило в их сознании?
— Это одно из самых важных общественных движений. Увы, результатов оказалось недостаточно. Мужчины очень медленно и неохотно меняют убеждения.
Я всю жизнь слежу за собой, потому что какие-то вещи проявляются бессознательно. Но главное — вообще начать об этом задумываться, чего большинство мужчин просто не делает.
— Здорово, что вы это делаете. Что заставило вас задуматься?
— Наверное, то, что у меня есть 15-летний сын Леонардо и 12-летняя дочь Луна. Я не хотел бы, чтобы сын вырос с мачистскими убеждениями. И чтобы к дочери кто-то относился подобным образом. MeToo сделало шаг вперед, а сейчас мы, увы, двигаемся назад. Американского президента преследовали за насилие над женщинами, а он до сих пор в Белом доме. Эта безнаказанность дает карт-бланш другим.
— Вас когда-нибудь унижали на съемках? Орали на вас?
— Нет. Была, может, парочка дискомфортных ситуаций. Но меня еще пойди унизь. Я мужчина, мне проще.
— А вы сами когда-нибудь теряли над собой контроль?
— О, конечно. Особенно с людьми, которых люблю. У меня, к сожалению, бывают срывы. Не оттого, что я злой, а из-за чувства незащищенности и страха. Но какая, в сущности, разница, из-за чего, если страдают люди? Я человек, которому нужно над этим работать, осваивать навыки управления гневом. Надеюсь, что со мной все не так запущено, в том смысле, что я вовремя останавливаюсь в своем гневе, не захожу далеко. Но да, я могу выходить из себя.
Я стараюсь отдавать себе отчет в том, что это происходит и я неправ. Извиняться. То есть ровно то, что не умеет и не хочет делать мой герой.
— Любопытно, что тема отцовства буквально одна из магистральных на этом фестивале. В прошлом году «Сентиментальная ценность» получила в Каннах Гран-при…
— Да, я видел фильм, и он мне очень понравился. Наши продюсеры сначала напряглись. Но стало быстро ясно, что зря. Фильмы очень разные. Ничего общего, кроме темы. Также принципиальны культурные различия: испанский фильм со средиземноморским темпераментом не похож на норвежский. Это разные истории, рассказанные по-разному. К тому же в мире так много отцов, не находящих контакта с детьми, что фильмов может быть миллион.
— Про Томаса Манна и его отношения с сыном и дочерью, да? Я слышал, что это гениальный фильм. Интересно, как актуализировалась тема. Видимо, действительно пришло время серьезного разговора об отцовстве и необходимости пересмотра нормы.
— Трудно ли быть родителем?
— Отцовство, как и материнство, — одна из самых сложных человеческих задач. Потому что от тебя в некотором роде зависит, каким человек вырастет. И ты должен попытаться помочь ему вырасти эмоционально зрелым. Это невероятно сложно.
Мы оба стараемся не отсутствовать дома больше двух недель. По возможности контролируем гаджеты: молодые люди из-за них страдают дефицитом внимания. У сына только недавно появился телефон и до сих пор нет соцсетей.
— Какие у вас были отношения с отцом?
— Сложные. Мама с папой расстались, когда мне было три года. Отец был жестоким, было насилие в адрес мамы, я, к счастью, этого не видел (мать Хавьера Бардема — Пилар Бардем, актриса, снимавшаяся у Педро Альмодовара в «Живой плоти». — Прим. ред.).
В то же время он был образованным и начитанным, научил меня читать. И чувствительным человеком он тоже был, такое вот странное сочетание.
У меня ушло много времени, чтобы простить отца. Но все-таки я нашел в себе силы сделать это.
— В Венеции показали «Бункер» Флориана Зеллера, написанный специально под вас с Пенелопой Крус. Вы были рады снова сниматься вместе?
— Мы прочитали сценарий, и он понравился нам обоим. Возможность снова поработать вместе выглядит довольно заманчиво. Иногда в повседневной жизни, среди детей, школы и бытовых забот, ты перестаешь по-настоящему смотреть на человека, который находится рядом. А кино дает такую возможность.
— Раз уж мы столько говорили о насилии и власти, не могу не спросить об активизме. Эстебан Мартинес снимает фильм о Западной Сахаре, поднимая тему колониального наследия. Знаю, что вам небезразличен этот сюжет, как и другие похожие. Вы называли регион «маленькой Палестиной».
— Западная Сахара остается одной из последних незавершенных историй деколонизации. Для Испании это еще и вопрос исторической ответственности. Мы слишком легко забываем конфликты, которые не попадают в заголовки новостей. Люди не прекращают страдать, а мир перестал смотреть в их сторону. Мне кажется, что искусство обязано возвращать внимание к таким историям. Поэтому упомянуть в нашем фильме Западную Сахару было моей идеей.
— В прошлом году вы появились на церемонии «Эмми» в кефии. И регулярно высказываетесь в поддержку Палестины. Это может кому-то не нравиться, вы не боитесь?
— Если у меня есть голос, разве я не имею права говорить о том, что считаю неправильным, несправедливым? Я знаю, что у слов могут быть последствия. Знаю, что некоторые люди с ними сталкивались. Что их буквально отменяют американские продюсеры, поддерживающие Израиль. Да, возможно, какой-нибудь бренд однажды откажется от сотрудничества со мной, и я не получу рекламный контракт. Возможно, кто-то внесет меня в черный список. Но я вообще живу не в Америке, а в Испании. Я переживу.
Купите билеты на фильм «Любовь моя» на Кинопоиске
Вернем до 30% баллами Плюса за покупку билетов с Яндекс Пэй. Акция до 31.12.26, условия.
Фото: Caballo Films / Movistar Plus+ / El Ser Querido / Le Pacte / Album / Legion-Media, Gareth Cattermole / Getty Images for IMDb