Автору наших любимых италохорроров исполняется 85. Не он создал итальянский канон фильма ужасов, но именно Ардженто сделал его глобальным брендом, когда выпустил целую обойму картин, больше похожих на авангардные манифесты. О том, как снятые юбиляром кровавые оперы 1970-х стали вершиной национального жанрового кино и почему в 1980-е оно потерпело сокрушительное поражение от американцев, рассказывает Дмитрий Комм.

Дмитрий Комм
Кинокритик
Король джалло
Когда Ардженто в конце 1960-х пришел в итальянскую киноиндустрию, она была самой мощной в Европе, а итальянский кинопрокат — самым прибыльным. В Италии существовало более 170 киностудий и независимых продюсеров, делавших копродукции чуть ли не со всеми кинематографиями мира, от Лос-Анджелеса до Гонконга. Рим называли Тайванем европейского кинопроизводства. Там можно было снять все что угодно, за любые деньги и в любые (сколь угодно минимальные) сроки. В год в Италии продавалось больше билетов в кино, чем во Франции, Англии и ФРГ вместе взятых. Самыми большими киноманами были представители послевоенного поколения, выросшие на американских фильмах, музыке, криминальных и фантастических романах. Все это ставило перед итальянскими кинематографистами задачу освоения новых конвенций, переизобретения голливудских жанров вроде вестерна, полицейского фильма и хоррора, которую они как раз в это время решали.
Королем итальянского фильма ужасов в 1960-е был Марио Бава — опытный кинооператор и мастер спецэффектов, переквалифицировавшийся в режиссера и буквально с нуля создавший два главных субжанра хоррора по-итальянски: готический фильм о ведьмах и привидениях и джалло, кровавый триллер с детективным сюжетом. Бава обладал ярким визуальным стилем и мастерски работал с цветом и светом, уподобляя свои фильмы полуторачасовым галлюцинациям. Именно Бава несет ответственность за пышность и стилистическую вычурность итальянских хорроров, благодаря чему их стали именовать «операми ужасов».




Дарио Ардженто был сыном кинопродюсера Сальваторе Ардженто, и для него с самого раннего детства был решен вопрос, чем заниматься в жизни. Некоторое время он писал рецензии для римской газеты Paese sera и подрабатывал сочинением сценариев, среди которых были «Легион проклятых» Умберто Ленци и «Однажды на Диком Западе» Серджио Леоне, а в 1970 году дебютировал в режиссуре триллером «Птица с хрустальным оперением», снятым по собственному сценарию и вольно основанным на криминальном романе американца Фредерика Брауна «Кричащая Мими» (ранее уже экранизированном в США).
На первый взгляд, «Птица с хрустальным оперением» может показаться подражанием Марио Баве, точнее, двум его классическим джалло — «Девушка, которая слишком много знала» (1962) и «Шесть женщин для убийцы» (1964). Из «Девушки» Ардженто позаимствовал идею американца в Риме, случайно ставшего свидетелем убийства, а также гротескные образы маниакальной женщины и покрывающего ее злодеяния преданного мужа. Из «Шести женщин» — эффектный облик убийцы, человека без лица, в черном плаще, перчатках и шляпе, появляющегося словно из ниоткуда, убивающего с чудовищной жестокостью (всегда холодным оружием) и уходящего в никуда.




Однако было и кое-что новое. В своих джалло Бава мало интересовался детективным сюжетом, его больше занимали создание сновидческой атмосферы и образ мира как тотальной иллюзии. Изобразительное и музыкальное решение «Птицы с хрустальным оперением» не уступало по элегантности фильмам Бавы (спасибо оператору Витторио Стораро и композитору Эннио Морриконе), но при этом Ардженто многократно усилил детективную составляющую. Интрига в его картине разворачивается подобно сжатой пружине, вовлекая зрителя в спираль зловещих и даже сюрреалистических событий, но при этом разрешаясь вполне логично, хоть и неожиданно.
Еще более значимым оказалось погружение действия в мир искусства. Главный герой Сэм Далмас (Тони Музанте) стал писателем, действие двух кульминационных сцен фильма разворачивалось в музее, а триггером для убийств выступала примитивистская картина. Если Марио Бава связывал преступление с фетишистским и соблазнительным миром моды, то Ардженто накрепко увязал его с искусством — логичный ход для Италии, в чьей истории гений и злодейство никогда не противоречили друг другу.




«Птица с хрустальным оперением» стала кассовым хитом в Италии и успешно прошла во многих других странах, включая США, где она оказала влияние на будущих классиков Нового Голливуда. В частности, Квентин Тарантино в своих «Киноспекуляциях» пишет: «Уверен, что еще одним источником вдохновения для де Пальмы стали американский прокат и относительный коммерческий успех итальянского джалло Дарио Ардженто „Птица с хрустальным оперением“, а также шумиха, поднявшаяся вокруг него». Стилистическое сходство между фильмами Ардженто и де Пальмы замечали многие, сам Ардженто впоследствии будет даже обвинять де Пальму в плагиате.
Успех «Птицы с хрустальным оперением» позволил начинающему режиссеру развить тему, и в последующие два года он снял еще два джалло-опуса — «Кошка о девяти хвостах» (1971) и «Четыре мухи на сером бархате» (1972), — составивших вместе с первым фильмом так называемую «звериную трилогию». К стилистике «Птицы» они добавили более изощренные и жестокие сцены убийств, похожие на шоу-стопперы в мюзикле, более сложные траектории движения камеры и еще более сюрреалистические образы, включая цитаты из картин Магритта. В совокупности с телесериалом «Дверь во тьму» (1973), который Ардженто спродюсировал и для которого сам поставил две новеллы — «Очевидец» и «Поезд», эта трилогия принесла ему титул нового короля джалло и спровоцировала настоящую одержимость этим жанром в Италии в первой половине 1970-х годов. Десятки лент снимаются в подражание Ардженто, и даже сами витиеватые названия его картин с непременным использованием животных в них начинают тиражироваться в фильмах вроде «Окровавленная бабочка» (Дуччо Тессари, 1971) или «Черное брюхо тарантула» (Паоло Кавара, 1971).


-0076.jpg)
-0015.jpg)
Сам же Ардженто пытается отойти от принесшего ему успех стиля и снимает историческую комедию «Пять дней» (1973) с Адриано Челентано в главной роли. Однако итальянские зрители, рукоплескавшие в те годы циничным и жестоким фильмам американцев Пекинпы и Фридкина, принимают черный юмор и подчеркнуто театральный стиль своего соотечественника более чем сдержанно. Фильм проваливается.
Манифесты
Не желая тиражировать одни и те же идеи, устав от приклеенного прессой титула «итальянского Хичкока» («Хичкок — пуританин, а я анархист!»), наш герой после провала «Пяти дней» оказывается в творческом тупике. Он подумывает об обращении к готическому фильму и вместе со своим другом, сценаристом и режиссером Луиджи Коцци разрабатывает проект «Франкенштейна», однако обнаруживает, что эту картину невозможно будет продать американцам. «Готика умерла! — безапелляционно заявляют Ардженто продюсеры студии Universal. — Зрители больше не хотят эту старомодную ерунду». Он также активно изучает европейскую мистическую традицию, знакомится с сочинениями Гурджиева и Блаватской, увлекается психоделической прозой Томаса де Куинси и становится поклонником К. Г. Юнга, весьма популярного в те годы среди итальянских интеллектуалов.
Все эти увлечения находят отражение в следующем фильме Ардженто — «Кроваво-красное» (1975). Формально это джалло, но по духу и стилю фильм радикально отличается от всего, что снималось в Италии в то время, включая предыдущие картины самого Ардженто. Это детектив, в котором мистическая атмосфера сильнее, чем в большинстве готических фильмов, а завязкой для действия служит феномен телепатии. Впечатляющий формалистический эксперимент, который, по выражению Гильермо дель Торо, «движим убийствами и любовью к кино».




В одном из интервью Ардженто так обозначил формулу развития детективной интриги в своих фильмах: «От рационального к гиперрациональному и через иррациональное к полному безумию». В «Кроваво-красном» эта формула воплотилась следующим образом: герой, джазовый музыкант Марк Дейли (Дэвид Хеммингс), становится свидетелем ужасного события, смысл которого ускользает от него (и от зрителя). Пытаясь понять, объяснить увиденное, он предпринимает нечто вроде расследования и незаметно переступает грань между рацио и хаосом. Здесь уместно вспомнить представление Фрейда о жутком как о чем-то, «что должно было оставаться тайным, скрытым, но выдало себя». Увиденное героем не должно было быть увидено, неназываемое не хочет, чтобы его назвали, и чем ближе герой подходит к разгадке, тем сильнее ощущается неотвратимость наказания за это.
С момента своего расследования Марк Дейли оказывается в сюрреалистическом мире, населенном фантомами бессознательного, где ничто не происходит рационально и ни одно событие не постигается здравым смыслом. Все страхи ночи ополчаются против него, персонифицируясь в грозной фигуре человека без лица. Мотивы действий демонического человека без лица необъяснимы, возможности почти безграничны, как безгранична его фантазия в способах умерщвления жертв. Даже улики — нечаянные и страшные следы, которые он оставляет в мире рационального — не имеют ничего общего с логикой. Они связаны между собой ассоциативно и, по сути, так же безумны и алогичны, как и окружающее Марка Дейли пространство. Разгадка тайны оказывается еще более шокирующей, чем само преступление, и, вместо того чтобы восстановить порядок вещей, лишь подталкивает к пропасти рассудок героя.




Неизвестно, читал ли Дарио Ардженто эссе французских классиков детектива Пьера Буало и Тома Нарсежака «Детективный роман», опубликованное в 1964 году, но он почти идеально воплотил в «Кроваво-красном» описанную ими концепцию детектива о жертве: «И тогда мы отчетливо поняли, что неразрывно связать тайну и разгадку, сделать детектив магически притягательным можно только в романе о жертве. Но жертва — не тот, кого преследуют, кому угрожают, а тот, кто не может постичь смысла происходящих событий: привычный быт становится ловушкой, ощущение реальности утрачивается. Жертва — тот, кто тщетно добивается правды, а она ускользает по мере приближения к ней; чем больше он рассуждает, тем вернее запутывается. Не торжество логики должен показать детектив, а бессилие разума, и именно поэтому его герой — жертва. Он не размышляет отстраненно над тайной, он живет внутри нее, и читатель вместе с ним, с его помощью ищет ответа на вопрос о смысле бытия, мучающий его денно и нощно. Он пойдет с ним до конца в путешествии на край ночи, за грань разумного и реального».
Возможно, магия «Кроваво-красного» отчасти связана с тем, что Ардженто сотрудничал со сценаристом Бернардино Дзаппони, еще одним большим любителем мистики, работавшим с Федерико Феллини на фильмах «Тоби Дэммит» (новелла из антологии «Три шага в бреду»), «Сатирикон» и «Рим», а позднее еще на «Городе женщин» и усилившим в сценарии иррациональные элементы. Парящая, безостановочно движущаяся камера Луиджи Кувейлера создала ощущение зыбкого, изменчивого пространства, где люди похожи на призраков, а предметы иллюзорны и неустойчивы. Наконец, Ардженто отказался тут от классической саспенсной музыки в духе Бернарда Херрмана и впервые отдал предпочтение ритмам рок-группы Goblin, придавшим картине взвинченную, невротичную ауру. «Кроваво-красное» стало высшим достижением джалло и одновременно положило начало его кризису, поскольку этот фильм просто невозможно превзойти.




От «Кроваво-красного» оставался только шаг до мистического кино, и Ардженто сделал его, сняв в 1977 году «Суспирию» — одну из самых нонконформистских картин, когда-либо произведенных в мейнстриме. Фильм был вдохновлен сборником эссе Томаса де Куинси «Дыхание из глубины» («Suspiria de Profundis»), и его аура сновидения вполне соответствует творчеству этого писателя. Как и раньше, Ардженто использовал в сценарии сюжетную модель детектива, где в качестве расследователя загадочных и жутких событий выступает юная балерина Сюзи Бэннон (Джессика Харпер), однако разгадка тайны оказывалась вне пределов рационального познания.
Нет ни одного аспекта кинопроизводства, с которым Ардженто не экспериментировал бы во время съемок. От пульсирующего контраста красного и синего цветов, для создания которого они с оператором Лучано Товоли нашли последнюю в Европе лабораторию обработки цветной пленки системы «Техниколор», уже вышедшей из обихода, до использования в декоре мотивов Обри Бердслея и Морица Эшера — все в этом фильме, кажется, представляет вызов традиционному жанровому кино. Персонажи лишены даже зачатков психологии и тем похожи на героев мифа или, точнее, волшебной сказки. «Психология в моих фильмах не фрейдистская, а юнгианская, она больше похожа на магию», — так объяснял сам Ардженто принципиальную непсихологичность этой ленты.




В итоге волшебная сказка про Белоснежку, воюющую со злыми ведьмами в балетной школе, превратилась в авангардную мистерию с ритуальными жертвоприношениями, галлюцинаторными красками, свихнувшимся модерном в декоре и инфернальным саундтреком. Кино не из нашего мира, полуторачасовой психоделический трип и настоящий эстетический манифест — исступленный, бескомпромиссный и радикальный до безумия. Несмотря на радикальность, «Суспирия» стала самым кассовым фильмом в карьере Ардженто, она имела успех от Нью-Йорка до Токио, причем в Японии ее сборы были так велики, что тамошние дистрибьюторы срочно купили «Кроваво-красное» и выпустили его в прокат под названием «Суспирия 2».
Завершает эту серию манифестов «Инферно» (1980) — самый странный и фантастический фильм Ардженто, еще один формалистский эксперимент на грани авангарда. В этой картине почти отсутствует сюжет; она представляет собой набор слабо связанных между собой эпизодов, в которых все, кто прочитал книгу мифического алхимика Варелли, погибают страшно и неестественно. Ардженто доводит до логического завершения свою коронную идею погружения хоррора в мир искусства. Демоны здесь таятся в самой мифологии культуры — в старинных манускриптах, барочной и модернистской архитектуре, оперной музыке. Тут тоже есть человек без лица, но, как и в «Суспирии», он не является существом из нашего мира; в его оболочке скрывается Mater Tenebrarum — одна из трех Матерей зла.

.jpg)


Борьба за выживание
В конце 1970-х ситуация в итальянском кинопроизводстве стремительно ухудшается. Италии нечего было противопоставить случившемуся в этот период технологическому и идейному рывку Голливуда. Американские «Челюсти» в компании с «Чужим» начали пожирать итальянский кинорынок. Другой удар пришел от телевидения. Италия с 1960-х годов обладала ярким и новаторским музыкальным телевидением, возможно, лучшим в мире (о чем мало кто знает), и единственная причина, по которой оно не оттягивало публику из кинотеатров, — это отсутствие цвета. Однако в 1977 году итальянское ТВ становится цветным, и с этого момента сборы в кинотеатрах падают год от года. Государственная политика поддержки некоммерческого кино и игнорирования жанрового усугубляла катастрофу.
В это же время новые американские короли хоррора вроде Джона Карпентера, Тоуба Хупера и Уэса Крэйвена, позаимствовав у итальянцев множество идей и приемов, начинают внедрять в кино концепцию ужаса, растворенного в повседневности, часто погруженного в реалистическую атмосферу американской провинции. Ужасное и обыденное в их произведениях не просто сосуществовали, но тесно переплетались, порождая новую поэтику страха, прямо противоположную оперной итальянской традиции. Европейские фильмы ужасов всегда роднило отношение к жуткому не как к аномалии, случайному отклонению от божественной нормы, что стало идеологией американского ужаса в обыденном, но как к результату обнаружения тайных механизмов бытия. Однако эта концепция была слишком сложна для подростков — главной аудитории нового американского хоррора.
В результате этих процессов в 1980-е годы итальянское жанровое кино оказывается в кризисе. Едва ли не единственным итальянским режиссером, чьи картины способны конкурировать на внутреннем рынке с американскими, остается Дарио Ардженто. В 1983 году его отец Сальваторе Ардженто отходит от дел, и Дарио вместе с младшим братом Клаудио становятся владельцами семейной студии DAC Film Company. Помимо съемок собственных фильмов, таких как «Сумерки» (1982), «Феномены» (1985) и «Опера» (1987), Ардженто продюсирует работы молодых коллег — Ламберто Бавы (сына Марио) и Микеле Соави.




По европейским меркам бюджеты фильмов Ардженто в этот период высоки: «Опера» стоила 8 млн долларов, а бюджет спродюсированной им «Церкви» (1989) Микеле Соави составил 4,5 млн долларов. Возможно, в связи с переходом к продюсированию и скверной ситуацией на рынке Ардженто становится осторожнее, не решается на радикальные эксперименты и в основном эксплуатирует собственные находки прошлого десятилетия. Его фильмы сохраняют характерную оперность, эффектный визуальный стиль и кровавые шоу-стопперы — убийства, но дерзость и поиск новых идей уходят из них. Фактически Ардженто в 1980-е подражает самому себе.
Не помогла и попытка адаптировать свой стиль к американскому рынку: созданный вместе с Джорджем Ромеро фильм «Два злых глаза» (1990) и снятая в США «Травма» (1992), где главную роль сыграла юная дочь режиссера, Азия, выглядели бледными тенями прошлых шедевров.
Последним фирменным арджентовским фильмом стал «Синдром Стендаля» (1995). Это снова было джалло, и снова главную роль в нем играла Азия Ардженто. Ее героиня Анна Манни, полицейская инспекторша из Флоренции, страдает редким психическим расстройством — синдромом Стендаля, проявляющимся при созерцании произведений искусства, в частности картин старых мастеров. Героине кажется, что полотна оживают, движутся, засасывают ее в себя. Болезнь сильно осложняет задачу поймать опасного насильника и убийцу, как назло, назначающего Анне встречу в галерее Уффици. Здесь в последний раз оказывается мощно заявлена сквозная тема Ардженто — искусство как источник зла и декаданса.




В 1990-е годы Ардженто неоднократно получал предложения от голливудских студий, но упорно отклонял их: «Мне очень лестно, что такие звезды, как, например, Мадонна и Бриджит Фонда хотят сниматься в моих фильмах, — говорил он в интервью журналу Sight and Sound. — Но если я начну работать со студиями, если у меня будет огромный бюджет и звезды в главных ролях, я не смогу делать те фильмы, которые хочу. Поэтому я работаю с небольшими бюджетами, снимаю свою дочь Азию и сохраняю свою творческую свободу. Это самая важная вещь в жизни художника».
Однако творческая свобода не является гарантией творческой формы, и судьба Ардженто — тому доказательство. Фильмы, снятые им в последние 30 лет, больно смотреть из-за их художественной беспомощности, а временами и утраты базовых навыков ремесла. В оправдание Ардженто скажем, что создание фильма — это коллективное творчество, а итальянская киноиндустрия сегодня весьма далека от того высочайшего уровня, на котором она находилась 50 лет назад.
Вряд ли кто-то из поклонников хоррора ждет теперь от этого режиссера шедевров уровня «Кроваво-красного» и «Суспирии». Но даже если бы Ардженто не снял ничего, кроме этих двух картин, и тогда его имя оказалось бы прочно вписано в историю кино.