Сериал «Король и Шут» Кинопоиска одних привел в мир страшных сказок, другим напомнил юность и огромное количество зрителей приобщил к российской панк-культуре. Полнометражный фильм «Король и Шут. Навсегда» вновь возвращает к истории Горшка и Князя, которая, казалось, была рассказана до конца. Заразившись вдохновением режиссера Рустама Мосафира, корреспондентка медиа Кинопоиска Клара Хоменко отправилась на берега Баренцева моря, чтобы по канонам жанра вернуться другим человеком.
В сказочном мире большие проблемы: его захватили орды нечисти во главе с Некромантом, Горшок и Князь вместе с Принцессой и Вдовой героически бьются с врагами. Таков синопсис будущего фильма «Король и Шут. Навсегда», в котором компьютерную графику предполагается свести к минимуму, зато будут задействовать массовку в сложном гриме и аниматроники. Серьезно? Фанат группы «Король и Шут» во мне ломает стулья. Зритель, выросший на «Бесконечной истории» и «Легенде», уважает благородное безумие.
Однако гораздо большим безумием кажется затея отправиться на натурные съемки, долетев до Мурманска и постаравшись, чтобы машина до самой северной части полуострова Рыбачий не ушла без меня. Перелет, ужасная дорога, холод, спать не раздеваясь — мне все нравится. В воскресенье вечером собираю рюкзак и спальник, укладываю во внутренний карман непромокаемой куртки свой талисман — акриловых Горшка и Князя, купленных у фандомного художника вместе с наклейками на ноутбук. Эти фигурки, во-первых, всегда меня веселят и создают чувство дома в любой командировке, во-вторых, приносят удачу, а удача в путешествии за полярным кругом точно не лишняя.
I. Дорога
В десять утра я в гостинице Мурманска жду машину. По дороге нам нужно забрать костюмы, прибывшие утренним бортом, так что из города в итоге выезжаем примерно в три. Еще через 15 минут сворачиваем к огромному супермаркету, водитель достает длинный список необходимого для съемочной группы — и мои мечты приехать раньше полуночи рушатся. Остается принять ситуацию и приносить пользу, так что я часа полтора мечусь по торговым залам, собирая в тележки воду, макароны, печенье, чай, конфеты, кетчуп…
В мясном отделе за нами образуется очередь — 11 кило фарша быстро не взвесишь. «Что у вас, свадьба, что ли?» — спрашивает пожилая женщина. «Если бы!» — отвечаю я, укладывая добычу поверх штабеля горбуши. За спиной вздыхают: «Ну, тогда держитесь. Похороны… дело такое…» Вспомнив сюжет фильма, где есть место и любви, и похоронам, я с трудом удерживаюсь от совсем уж откровенного хохота.
Кое-как совместив в машине чемоданы с костюмами и запас продуктов, выезжаем со стоянки. Через пару часов машину подбрасывает — начинается так называемая «лунная дорога». 120 километров сплошных камней и ям; некоторые из них залиты водой, и мы ныряем туда по самые фары.
Дождь сменяется снегом, затем опять дождем. Потом водитель останавливается. «Случилось что?» — «Случилось!» — он машет рукой куда-то вперед. Я выбираюсь наружу и первый раз в жизни вижу северное сияние — серые разводы в черном небе, похожие на рваную занавеску. Даже обидно, что одно из главных чудес природы выглядит вот так. Зато на экране телефонной камеры все переливается зеленым и алым.
Спустя семь часов въезжаем в лагерь — через небольшую речку, прямо по воде. Слева бесконечная пустота ночного моря, справа — пара десятков низких палаток и три круглых белых шатра, один из которых занят административной группой.
Директор картины Михаил Формихин, спокойный и утеплившийся почти до формы шара, определяет для меня палатку, дает номер машины, в которой завтра поедем на съемки: «Вам повезло. Завтра будем снимать сразу две сцены, потому что вчера пошел снег… Если есть еще что-то теплое, надевайте утром. Выезжаем в пять. Тут близко. Всего час на машине».
По дороге к себе я заглядываю в еще два шатра, где размещаются костюмерный и гримерный цеха. Из одного меня изгоняют почти сразу, потому что готовятся к завтрашней съемке. Во втором я успеваю полюбоваться на чьи-то ужасные лапы и резиновое лицо, разложенные на столе рядом с ужином.
У моей палатки ревет генератор. Внутри — две раскладушки, спальник и собачий холод, хотя теплый воздух и подается внутрь через пластиковую трубу. Я распаковываю спальник, надеваю носки сперва на трубу, чтобы прогрелись, а потом себе на ноги. Забираюсь в один мешок, укрываюсь вторым с головой — не раздеваясь, разумеется. Дышу на руки. Уф-ф-ф, горизонтальная поверхность! Почти рай.
Спать остается три с половиной часа. Я едва успеваю поставить будильник, прежде чем вырубиться.
II. Берег
Утром ветер треплет стены палатки, покрытые конденсатом. Вода в кране на улице ледяная. Чайник-термос в столовой — длинной палатке, обмотанной для надежности пленкой — уже пуст и печален. Неудивительно, горячая вода в четыре утра при минус пяти градусах — штука очень востребованная. Садясь в пять утра в машину с хмурыми каскадерами, я решаю пока просто наблюдать и никого на площадке не спрашивать, а почему выбрали именно это место. Тем более что через час это становится более чем понятно.
Поскольку сцен сегодня две, то и площадок две, на одной из них оборудована походная база с костюмерной и туалетом. Полог палатки-костюмерной откинут, внутри — длинный стол и лампочка на шнуре. Я осторожно ставлю на землю доверенный мне пластиковый ящик с надписью «Горшок», нагруженный одеждой и реквизитом. Снаружи меня ждет Костя Плотников в теплом капюшоне поверх длинных черных с проседью волос. Он разглядывает ползучую березу, одновременно пытаясь размять через толстовку затекшее плечо.
— Неделю в этом доспехе, — морщится он. — И как же давно я не ел шоколадок!
Черт. Надо было купить в Мурманске побольше конфет — всем бы пригодились.
Рядом художник по костюмам переодевает Влада-Князя для сцены встречи с Горшком. Это должно было случиться вчера, но начался снегопад, да так и не прекратился. Говорят, пока ждали, начали перебрасываться шутками, в итоге появилась новая сцена — ее и сняли. Войдет она в фильм в конечном итоге или нет — неизвестно.
На площадку первой съемки тоже едем с ящиками — уже без подписей. Судя по всему, в них элементы костюмов и грим. Солнце поднялось из-за скал и моря на две трети; пора уже перестать все вокруг фотографировать, но как?
В голове гремит «Утренний рассвет» с «Акустического альбома» «Короля и Шута». В расщелине между двумя скалами раскладывают мелкий реквизит, пристраивают технику. Костя стоит внизу уже полностью в доспехе и с раскрашенным лицом, потом поднимается на скалу, откуда должен бежать. Его силуэт в лучах солнца наконец-то отвлекает меня от восхода, но ни одно фото не передает всей красоты. Обидно!
— Вы кто? — спрашивает меня закутанный по брови неизвестный мужик.
— Журналист от Кинопоиска, — я протягиваю руку.
— О, приехали все-таки. Вы сериал видели? Как вам?
Решаю быть честной.
— Есть у меня, конечно, вопросы, но…
…и я рассказываю мужику, как всю жизнь слушала русский рок, отражающий нашу горестную реальность; как в один прекрасный день глаза мои отказались на эту реальность глядеть. Как очень вовремя вышел сериал «Король и Шут» и напомнил, где взять дистиллированный эскапизм в качестве противоядия. Как история группы и ее песни развернули меня на 30 лет назад и заставили по-новому посмотреть на жизнь. Как я помирилась с близкими людьми, потому что поняла их. Как нашла новых друзей, перестала бояться чего бы то ни было, потому что смысла нет. Осознала спинным мозгом, до чего жизнь короткая…
— И нас таких много, вот что главное, — заканчиваю я неловко.
— То есть мы не зря все делали? — помолчав, спрашивает мужик.
— Нет, конечно! Про фильм вот только не знаю, но надеюсь, что, по крайней мере, красиво будет.
Тут мужик стягивает шарф и оказывается режиссером Рустамом Мосафиром. Мда… Терять уже нечего — я достаю из кармана свой талисман и протягиваю ему.
— Хотите подержать?
Через неделю уже на «Ленфильме», в кабинете, где на стене по-прежнему висит портрет Летова, на двери — постер с Горшком и Князем, Рустам рассказал мне, как в детстве его потрясла «Легенда» Ридли Скотта. В каком он был шоке, когда тролль отрубил рог единорогу. «Сейчас в нашем сказочном кино принято рассказывать о борьбе хорошего с прекрасным, а ведь в исконных народных и глубинных сказках было по-настоящему страшно, было грустно, больно, сказка не развлекала или убаюкивала на ночь, а обучала правильному поведению в реальной взрослой жизни, — говорил Мосафир. — И если брать кинематографический опыт детства, у меня было два потрясения: советский мультфильм „Халиф-аист“ и „Легенда“ Ридли Скотта. Тролль был настоящим злом, единорог погибал. Был страшным Тьма, красный демон с рогами. Потом я смотрел много других фильмов, хороших, фэнтезийных, того времени: „Лабиринт“, „Бесконечная история“, „Принцесса-невеста“, „Темный кристалл“ и т. д. Но „Легенда“ всегда была со мной. И когда мы сделали фэнтези-линию в сериале „Король и Шут“, я уже подумал, что хотел бы сделать фильм, похожий на те, что смотрел ребенком. Вот это мрачное, темное фэнтези, иногда с черным юмором, которого у „Короля и Шута“ достаточно. Такое сейчас уже никто не снимает — с серьезным злом и почти без графики. Такое кино живое, в нем есть душа. А песни „Короля и Шута“ навевают именно вот ту ностальгическую атмосферу ужастиков и фэнтези 1980-х годов, чего-то аналогового, теплого, лампового… Какие еще слова хипстерские есть? Старомодного, в общем».
Снимать такое кино в теории можно было целиком в павильоне. Но нужно было ощущение простора. Потому выбрали натуру, полуостров Рыбачий, а конкретно ту его часть, где еще никто никогда не снимал. Памятуя особенности дороги, можно понять почему. Зато берег Баренцева моря с его скалами и просторами идеально подходит под образ величественного, прекрасного и умирающего мира, захваченного Некромантом.
Съемки планировались на лето, но начались лишь в октябре, когда солнце то и дело сменяется снегом, дождем и градом, а ветер вырывает вещи из рук. Влад раз пятнадцать выбегает из расщелины, пытаясь отбиться от невидимых существ. С совершенно ясного неба падает крупный снег, который тут же сносит ветром, а из моря поднимается кусочек радуги, чтобы моментально исчезнуть в облаке. Лягая каких-то гномиков, Князь добирается до открытого пространства и оглядывает его с явным ужасом.
— Стоп, закрепляем! — кричит Мосафир.
— Утепляем актера! — кричит ассистент, и к Владу тут же несутся с курткой и кисточками поправлять грим. Оператор дает знак «можно»:
— Разутепляем актера!
Через полтора часа этих повторяющихся действий примерно 15 секунд будущего фильма снято. Еще полтора часа уходит на Горшка, который что-то кричит со скалы своему другу и бежит ему навстречу: общий план, крупный план, слева, справа… В перерывах Влад отдыхает и в основном молчит. Зато Костя записывает всех и каждого на маленькую видеокамеру, машет в сторону Баренцева моря и уверенно сообщает, что на исландском берегу за горизонтом сейчас точно стоит какой-нибудь человек и внимательно смотрит, что мы тут делаем.
Как говорится, выбери своего бойца в девять утра, если встал в четыре.
Я наблюдаю из-за камня, не зная толком, куда глядеть — то ли на разноцветный осенний мох и усыпанные ягодами кустики брусники, то ли на костюм Плотникова. Вещи разного масштаба, но одинаково достойные внимания с эстетической точки зрения. Особенно хорош наплечник и щит со знаком анархии, и, когда мы перебираемся чуть ближе к морю, на изрытое камнями «блюдечко» между скал, я подкрадываюсь к этой красоте с камерой.
В расщелине остается реквизит — грибы, собранные тут же. Оказывается, они в тундре растут в огромных количествах.
III. Встреча
Идти до новой площадки недалеко, зато по воде. Небо над нами быстро затягивает тучами, из которых уже сыплется ледяная крупка, так что все торопятся — надо успеть что-то снять, пока совсем не ушло солнце. Погода тут меняется каждые три минуты. Мне шепотом рассказывают, что вчера, например, до снега был град, после снега дождь. А сегодня даже тепло, примерно -3, при солнце так даже все +2 — лучший день за почти две недели. Пока все располагаются, приходит актриса Вера Вольт в костюме Принцессы. Опять хочется фотографировать каждую деталь — от сапог до арбалета.
Несмотря на погоду и ранний подъем, Вера сияет. «Я тут сразу обалдела — сперва от красоты, потом от жизненных условий. Но зато мы от трудностей очень сплотились, — расскажет мне актриса, когда поздно вечером мы наткнемся друг на друга (Вера — в поисках питьевой воды, я — в поисках Веры). — Все эти понты киношные просто уходят в таких условиях. Вы люди, которые горят одной идеей и одним делом, несмотря на то что это правда очень сложная экспедиция. Даже то, что из-за короткого светового дня здесь мы встаем каждое утро в 4:30, а это реально тяжело. И лежать на камнях в шторм тоже трудно, а это был мой первый съемочный день. Но получилось очень красиво. Когда видишь на мониторчике, что получается, понимаешь, ради чего ты здесь».
Художники по гриму суетятся вокруг Кости: парик потрясающий, но на таком ветру надо расчесывать чуть ли не каждую минуту.
— Смотри, — объясняет ему Мосафир, — ты бежишь за Князем, кричишь… А, вот, я придумал — брось в него щит!
Режиссер тут же поворачивается к нему:
— А ты подбираешь этот щит…
— В смысле, мне ему навстречу тогда бежать или вбок? Я ж не знаю, куда прилетит.
— А мы вот за этот камушек посадим кого-нибудь, он будет тебе из ямы подавать.
Все переглядываются, никто не спорит. Из-за скал выползает густая серая пелена — это обходит владенья свои человек с дым-машиной, абсолютно незаметный в камуфляже на общем фоне.
Горшок и Князь уходят из поля зрения. Потом под камеру выбегает Князь, следом вылетает щит. Князь успевает шарахнуться.
— А теперь прояви актерское мастерство и сделай вид, что ползешь с перебитой спиной, — замечает кто-то из группы.
Следующий дубль проходит успешнее. Редкий снег сменяется противным частым дождем. Костя тут же прикрывается щитом, как зонтом. Над площадкой несется крик «Утепляем актеров!», а я с ужасом смотрю на еще одного героя — Безголовое Тело; под разномастными доспехами это тело голое. Все остальные хоть термобелье под костюмы могут надеть, а тут… Заметив мой взгляд, уважаемый актер екатеринбургского «Коляда-театра» Максим Тарасов машет мне рукой. Наверное, улыбается — под синей маской не видно.
Вечером он расскажет мне, что в первый день съемок думал: всё, кирдык здоровью. Но уральцы просто так не сдаются — сработала привычка к минусовым температурам и баня, которую оборудовали на базе. А может, и вечернее облегчение от того, что можно наконец снять доспехи: «Я не понимаю, как рыцари в этом ходили! Это же страшно неудобно, оно не гнется, оно впивается — не повернуться». На вопрос, зачем он вообще на это согласился, Максим ответит: «Да мне предлагают играть либо ментов, либо бандитов. Ну, сантехник еще был. А я всю жизнь хотел попасть в фэнтези — сыграть орка, тролля, чудовище какое-нибудь, только у нас почти нет такого кино. А тут вдруг оживший труп, который ходит и голову в руках таскает. Это же прекрасно!»
Носить свой костюм Максим, естественно, не очень любит. Зато обожает специально для него сделанные вручную туфли, потому что красивые и удобные. Главная художница по костюмам Ольга Михайлова, которой я пытаюсь выразить свое восхищение нагрудником Безголового Тела, строго поправляет: не нагрудник, а кираса. Потом говорит, что костюмы, которые я здесь вижу, по сути, очень простые. Все самое трудное предстоит команде после возвращения в Петербург. В павильонных съемках много сложных персонажей — например, целая команда рыцарей в ржавых, рассыпающихся от старости доспехах. Я спрашиваю, как эти доспехи будут делать. «Понятия не имею, — отвечает Ольга почти весело. — Придумаем!»
Как только прекращается дождь или снег, съемки возобновляются. Едва хляби небесные разверзаются снова — работу приходится останавливать. В конце концов Мосафир укладывается на землю и делает вид, что скончался. В волшебном мире таких поднимают некроманты. В нашем для этих целей есть продюсер. Пока маленькая энергичная Елена Мельникова шутками выводит режиссера из стазиса, откуда-то появляется человек с заваренной лапшой.
— Дошик! — радостно кричит Костя и продвигается навстречу запаху. — Расступитесь, расступитесь. Я опасный, у меня меч!
«И щит», — хмыкаю я про себя. Меч, кстати, красивый: в черных ножнах, из узорной гарды — защитного изгиба на рукояти-эфесе — торчат острые панковские иглы. Арбалет Принцессы, доведенный до финального состояния только сегодня, тоже классный, особенно мне нравятся железные колышки внутри, обмотанные разноцветными нитками. Огромный молот Безголового Тела на фоне такой красоты выглядит простенько, зато грозно.
Примерно минут через десять опять появляется солнце. Прекрасная вещь все-таки — морская погода, даже если море Баренцево. Актеры быстро репетируют, Мосафир мультяшным голосом озвучивает Кочерыжку — так нежно зовут голову Тела. Их, кстати, две, и у обоих на щеке нарисованы сердечки. Тело носит голову с собой, перекинув через плечо за косу, и, когда надо поговорить с другими героями, выставляет вперед на вытянутой руке. Как сказали бы в соцсетях, пресс-служба в волшебном мире выглядит замечательно.
Сцена в общем-то забавная: в тот момент, когда за Князем появляется Безголовый и приобнимает его, по лицу Влада Коноплёва довольно очевидно, что Тело при жизни должны были звать Кондратием. Я встаю за плейбэк, чтобы разглядеть встречу Горшка с Князем в деталях и повеселиться, а вместо этого плачу, потому что магия работает только в кино, а в реальном мире такой встрече не бывать никогда.
Последний ракурс снимают сверху, так что площадку покидают все, кроме героев. Рустам Мосафир и оператор Степан Бешкуров на вершине скалы выглядят как два горца, только развевающихся плащей не хватает. Мы очень близки к тому, чтобы наконец закончить съемку эпизода, значит, по закону жанра нам опять должны помешать какие-нибудь стихийные силы. И они не замедлили явиться в виде очень низко летящего вертолета, который заглушает все звуки, включая несколько нецензурных комментариев звукорежиссера.
Примерно через 40 минут съемка закончена, и все отправляются обедать. «Спасибо Безголовому Телу! — кричит режиссер у меня за спиной, и я от неожиданности спотыкаюсь о чей-то неопознанный череп. Кажется, лисий. — А нет, не спасибо Безголовому Телу. С тебя еще шуба!» Это значит, что актер понадобится и после перерыва, а в сцене, видимо, будет какая-то шуба. А мог бы сейчас переодеться в удобную и, главное, теплую одежду. Максим Тарасов в жесткой кирасе и четырех пледах, едва прикрывающих голые колени, философски пожимает плечами.
Едят все быстро — смаковать тут пищу смысла нет, к тому же ветер вырывает тарелки из рук и разносит суп по окрестностям. На скамейке вниз головой лежит Плотников, которого поливают искусственной кровью. Рядом стоят двое симпатичных молодых людей на деревянных котурнах и в меховых штанах — будущие волки-оборотни. Один из них, заметив, что я наблюдаю, широко улыбается и танцует, виляя волчьим хвостом. «Танцы хорошо, — замечает второй, махая лапой, которую держит в руке. — А вот как мы в этом на четвереньках бегать будем?»
Над морем идет дождь. В небе во весь горизонт разворачивается огромная радуга. Я спрашиваю, где искать Мосафира, чтобы наконец поговорить в перерыв, и выясняю, что он «возле единорогов».
IV. Вниз головой
Спустившись по тропинке к новой локации, я понимаю две вещи. Первая: с режиссером я не поговорю и вообще ни с кем не поговорю при таком плотном графике. Вторая: мне срочно нужна художница-постановщица, приведите меня к нему, я хочу видеть этого человека.
Человека зовут Александра Фатина, «Короля и Шута» она слушала в подростком. Спустя много лет ей довелось снова погрузиться в этот мир ради абсолютно безумного, если по-честному, проекта: «Тут, что самое интересное, у нас разновозрастная команда, и все любят эти песни, все переосмысливают по-новому и по-своему, я в том числе. Так рождаются разные образы, решения. Вот Олег и Пафнутий, например, на северную оконечность Рыбачьего перекочевали из редкой колоды Таро.
Олег и Пафнутий — это единороги. Сперва Александра изучала фактуру камней. Потом делала эскизы для разрезки пенопластовых блоков. По «лунной дороге» их довезли сильно поврежденными, и пришлось все чинить. Потом Александра собирала своих единорогов, раскрашивала их, стараясь попасть точно в цвет окружающих скал и одновременно добавить сказочности за счет декора из мха, ягод и крохотных красных грибов. Все это ради пары минут на экране. «У нас еще есть катапульта из шпал, я с ужасом думаю про ее транспортировку», — говорит Александра, и тут выясняется, что мы стоим прямо в кадре.
Беседу приходится прервать. Выясняется, что Плотников будет сниматься в одном сапоге, избавив таким образом костюмеров и CGI-художников от дополнительной работы. Второй висит на перекладине между единорогов. По сценарию Горшок должен снять сапог оттуда и надеть на себя, а потом уйти вдаль. Изначально предполагалось, что на второй ноге Кости будет ботинок, который на постпродакшене закрасят — все-таки нельзя заставлять актера ходить босым по холодному мху и острым камням. Но Плотникову оказалось окей, и теперь гримеры мажут его ногу искусственной кровью, попутно расчесывая парик. И, кажется, никто инициативе актера не удивился.
«В таких условиях я еще не работал, — расскажет мне Костя вечером. Небо перевито серыми полосами северного сияния, слева уютно светится теплый шатер костюмерной, из которой я бессовестно вытащила человека на холод. — Но я вот думал, что будет прикольно, прикольно и есть. А условия понятны были по инструкциям, которые нам выдали: возьмите с собой два комплекта термобелья, 80 пар шерстяных носков, непромокаемые штаны, непромокаемые ботинки, потому что тут будет снегодождь, снегоград, снеговсё! И я был готов.
Вот про что я начал забывать, так это про работу с Рустамом! Про то, что, даже когда мы кровью и потом добились желаемого результата, мы будем его закреплять. И мне это сильно нравится, что он не идет дальше, пока сам не будет уверен на 100%. Конечно, есть сложности… Вчера, например, мы ехали три часа до локации, а там снег выпал и все выглядит совсем иначе, чем должно. Мы поехали искать новую локацию, а в конце дня сняли не запланированный материал, но очень ценный.
В итоге сидишь в конце дня и думаешь: ладно, мы полдня ездили, зато как будто побывали в снежных Альпах, потом спустились в золотую осень, потом стало тепло, к нам лиса прибежала, и мы придумали еще что-то классное. Ну пусть мы 30 секунд всего сняли, но они были смешные, всем было весело. Если в эти 30 секунд еще и зрителю весело будет, значит, я точно этот день не зря жил».
Несмотря на бодрое начало, съемки идут тяжело. Владу Коноплёву очень трудно, то и дело ему дают отдохнуть и прийти в себя. Когда сцена наконец снята, все вздыхают с облегчением.
Влад уезжает на базу, утром ему надо быть в Москве. Я сползаю со своей наблюдательной точки на скале и пристраиваюсь рядом с девушкой из гримерного цеха, которая обновляет сердечко на щеке Кочерыжки. Она достает уже знакомые лапы и начинает сосредоточенно подклеивать на них нечто напоминающее отслоившуюся черную кожу. Художница по гриму Оксана Кручина в очередной раз поправляет парик Горшка, а потом признается мне, что эти съемки даются непросто. «Во-первых, потому что мы, гримеры, помним работу на сериале, — говорит она. — А теперь Рустам хочет сделать что-то совершенно иное, хоть и с теми же героями. Это не только новая история, это еще и другой жанр — фэнтези, а не байопик. Так что сейчас я выхожу из зоны комфорта во всем, включая условия работы. Во-вторых, нам приходится готовиться к съемкам одновременно с самими съемками. Сейчас мы снимаем натуру на берегу Баренцева моря, живем в палатках, а половина команды осталась в Петербурге, работает над пластическим гримом для персонажей следующих съемочных блоков».
Солнце медленно уходит, становится темнее и холоднее. Рустам Мосафир в очередной раз закрепляет сцену с Костей: Горшок выходит из-за единорогов, оборачивается, смотрит через плечо… Меня пробирает дрожь. Хромая и сутулясь, человек в черной коже идет к морю, ветер треплет его седые волосы…
— Рустам, останови его, — тихо говорит оператор.
Мосафир качает головой, смотрит в монитор почти восхищенно:
— Горшок, гнев божий.
Я даже не улыбаюсь, хотя ассоциация этой сказки с фильмом Вернера Херцога «Агирре, гнев божий» с Клаусом Кински в главной роли довольно забавна.
Съемочный день заканчивается. Я иду от площадки к краю обрыва, чтобы в последний раз посмотреть на край мира. Навстречу движется стелющийся по мху дым — невидимый герой в камуфляже тоже закончил работу. А Константин Плотников еще нет — требует, чтобы его подвесили вниз головой, потому что такое развлечение стоит в списке на завтра и надо порепетировать. Висит минут пять, попутно записывая кружочек в Telegram для тех, кто ждет премьеры. Все-таки счастье, что у Кости с Клаусом Кински общего только ассоциации режиссера да первая буква имени. По воспоминаниям современников, работать с Кински было тяжко: его талант сочетался с чудовищным характером. Был бы Плотников настолько же невыносимым, насколько талантливым, всем здесь понадобился бы пожизненный санаторий.
В тусклый вечерний свет выводят двух волколаков и Мертвого Охотника с огнеметом в руках. Художники по костюму и гриму деловито обсуждают с режиссером, что надо поправить в зверских костюмах, нормально ли гнутся конечности Охотника и не натирают ли ему ботинки (абсолютное, кстати, произведение искусства). Так я выясняю, для кого были лапы и жуткое лицо, и заодно сдаюсь. Фильм все еще выглядит форменным безумием по меркам современного киномейнстрима, так ведь группа «Король и Шут» тоже не всегда была классикой. Пусть идея поместить людей из реальности в ими же придуманный мир кажется мне странной, песни «Короля и Шута» я когда-то тоже считала лишними.
— Сфотографируйте меня? — Я протягиваю телефон продюсеру Лене Мельниковой.
И пока она делает несколько кадров со мной и волколаками, похожими на меховых чудищ из моего любимого фэнтези-кино 1980-х, я думаю, что наблюдать своими глазами процесс этих съемок все равно что стоять под северным сиянием. Можно увидеть в нем серые разводы и разочароваться. А можно порадоваться чуду, особенно если навести на него камеру.
По этой ссылке фильм можно добавить в ваш список «Буду смотреть».
Автор текста и фотографий: Клара Хоменко