Оператор «Секретного агента» Евгения Александрова — об «Оскаре», съемках в Бразилии и пользе пилатеса

— У вас интересный путь: вы учились бизнесу в Санкт-Петербурге и Париже, но любовь к кино и визуальному искусству в итоге победила. Как она формировалась?

— Мой папа занимается фотографией, изначально он погружал меня в особенности композиции, света, в то, как рассказать что-то через картинку. А что касается кино — я училась в питерской школе «Взмах», где вне основной программы были занятия по мировой культуре. Мы смотрели разное необычное кино и потом обсуждали его, Феллини был моей страстью тогда. Преподавательница рассказывала про символизм в кино, почему в «Презрении» Годара Брижит Бардо, главная блондинка Франции, становится брюнеткой, как отношения в паре влияют на личность героини. Именно учительница посеяла у меня зерно того, насколько кино — важный и сильный инструмент.

Нам показывали фильмы про тоталитарные режимы, что мне, собственно, помогло в «Секретном агенте». Мы смотрели «Пролетая над гнездом кукушки», Pink Floyd: The Wall, «Ассу». Меня это очень напитало. Затем я ходила в киноклубы, но тогда мне не хватило смелости пойти учиться кино. Мы в России вынуждены рано решать, что хотим делать в жизни. В 17–18 лет оканчиваем школу, и уже надо выбирать. Во Франции, например, гораздо больше этапов, прежде чем ты что-то конкретно решаешь. Наверное, поэтому я пошла в Высшую школу менеджмента: это было для меня проще тогда.

— Когда наступил переломный момент и вы поняли, что всё, бизнес не ваше, надо заниматься кино?

— Мне нужно было пройти стажировку после магистратуры в Париже, и я попала в L’Oréal; стажировалась в бренде Bioderma. Все, что я делала, — сидела за компьютером и клепала презентации в PowerPoint. Это нормальное занятие для стажера, но у меня, видимо, уже тогда возникла мегаломания. Мне было 22, и я решила: не могу так проводить свою жизнь. Не видела в этом смысла, а для меня это самое важное в работе.

Помогло то, что во Франции обычно магистратуру не оканчивают в 22, у них длиннее обучение. Я чувствовала себя чрезвычайно молодой, любила учиться и решила попробовать что-то еще. В Петербурге я бы вряд ли могла себе это позволить из-за давления общества: уже пора либо найти приличную работу, либо выйти замуж. А во Франции к этому относятся проще.

Потом я познакомилась со сценаристом, который мне рассказал, кто чем занимается на съемочной площадке. Помню, оператора он представил так: человек, ответственный за атмосферу, за визуальное восприятие фильма. И я сразу решила, что хочу пойти на операторский.

— В России становится больше женщин-операторов, но все равно сохраняется стереотип, что это мужская профессия. Во Франции такое тоже чувствуется?

— На самом деле, я никогда не задавалась этим вопросом. Скорее думала, что может не получиться именно у меня, но не потому, что я женщина. Мне кажется, во Франции лучше обстоит ситуация с женщинами в операторском деле. Хотя у нас все еще не паритет. На Каннском фестивале уже лет пять существует новый приз — лучшая специалистка до 40 лет в технических номинациях. Это звук, операторство и декорации в фильмах из основного конкурса. На эту премию каждый год претендуют три женщины, которые по большей части работают на малобюджетных фильмах. Есть тенденция, что крупные продакшены на технические позиции скорее берут мужчин. Так что нам есть к чему стремиться.

Еще есть физический вопрос: тяжело носить камеру по 19 кг на себе. Неважно, мужчина ты или женщина. Она столько весит, когда полностью экипирована объективом, фильтрами, дополнительными датчиками. Физически всем тяжело вне зависимости от пола, поэтому нужно поддерживать себя в форме, тренироваться. Мне нормально, потому что я пилатесом занимаюсь.

— Киношкола La Fémis, которую вы окончили, — одна из самых престижных. Там учились Франсуа Озон, Жюлия Дюкурно. Вы сразу выбрали это место?

— А что вам попалось на вступительном во второй раз?

— Простой вопрос про оптику, призму и светоотражение. Там были еще вопросы, где если ты не знаешь ответ, то не угадаешь. Например, как звали мексиканского оператора, который работал на таком-то фильме. Я уже плохо помню, потому что это давно было. Но мне повезло, я как раз про него читала перед экзаменом. Надо было еще описать недавний фильм, который запомнился. Я писала про «Король говорит!».

Это только часть вступительных экзаменов. Первый — всех собирают в огромной аудитории и показывают отрывок из сцены (мы смотрели «Босоногую графиню» с Авой Гарднер), и потом вы три часа пишете, анализируете фрагмент. Нужно было еще сделать пять фотографий. Даются три слова на выбор, которые надо обыграть в снимках, и неделя на исполнение. Я выбрала «rêve», на французском оно означает и «сон», и «мечту». Снимала отражения в воде или в стекле. И было устное собеседование.

— Что снимали для дипломной работы?

— Я для нее ездила на Шпицберген, мне очень хотелось снять снег. Я никогда не слышала о Шпицбергене до этого. Это архипелаг на севере Норвегии, в тысяче километров от Северного полюса. Великолепное место, там появляется ощущение, что у тебя прямая связь с космосом. Я тогда как раз увлеклась космосом.

На Шпицбергене живет 2–3 тысячи человек, а медведей — в два раза больше. Там нет никакой растительности, только белая снежная пустыня. Четыре месяца в году полярная ночь, а четыре месяца — полярный день. Я снимала как раз в период, когда солнце только возвращалось в город. Оно было низкое, розово-оранжевое. Я называю это поэтически-документальной работой. Главными героями были местная девушка, которая хотела полететь в космос, и шахтер (на острове много угольных шахт). То есть один персонаж любил жить под землей, а вторая мечтала о космосе.

— После выпуска вы сняли порядка 40 короткометражек. Как помог этот опыт и какие работы вы бы выделили?

— Это очень суровая вещь. Ты снимаешь по 16 часов в день, таскаешь оборудование на себе, делаешь всё на энтузиазме. Но мне это полезно было для построения характера, для понимания того, как работает площадка.

В 2017 году я сняла короткометражку Prends mon oing («Сейчас как дам») с панк-режиссеркой из Сирии Сарой Аль Атасси. Это экшен-боевик с драками, хотя La Fémis славится интеллектуальным кино. Наша работа была для меня глотком свежего воздуха. Осознанием, что после киношколы я не обязана делать только такое кино, которое никто в прокате не посмотрит, потому что не поймет. Я поняла, что кино может быть и развлечением.

Еще я бы выделила короткометражку Bloom Flower Карима Белкасема про вебкам-моделей. Это художественная работа, мы снимали в здании, где девушки работают, они же у нас в кадре были. Меня удивило, что они знали больше нас о технологии создания кино, потому что сами управляли светом, сами настраивали веб-камеру. Кинематографичность их работы была впечатляющей.

— Первый полный метр «Моя любовь» вы сняли спустя три года после выпуска. Это считается большим сроком?

— Для Франции это немного. У меня есть однокурсники, которые до сих пор не сняли полный метр, к сожалению. В этом есть элемент фортуны: повезет или не повезет познакомиться с кем-то, кто доверит тебе свой фильм.

— Как вы познакомились с Ноэми Мерлан, режиссером «Моей любви» и «Девушек на балконе»?

— Перед «Моей любовью» она снимала короткометражку про цыганскую коммуну в Париже вместе с оператором Рафаэлем Ванденбюсше, с которым мы учились в La Fémis. Однако для своего полного метра Ноэми собирала только женскую команду.

Фильм основан на реалиях жизни цыганской общины, но уже в Румынии. Они бы не приняли посторонних мужчин у себя дома. Поэтому нужно было соглашаться на их правила, мы у них жили и снимали. Рафаэль дал Ноэми контакты операторов-девушек. Она написала мне имейл, мы встретились и сразу поняли, что разговариваем на одном языке. С тех пор дружим.

«Мою любовь» мы сняли на чистом энтузиазме, ее никто не продюсировал. Нас было шесть человек: четыре актрисы, я и звукоинженер. Мы вшестером на одном «Вольво» поехали в Румынию, забили технику в машину, снимали 14 дней и ночей. Это тоже показывает характер. Потом «Мою любовь» демонстрировали в первых Каннах после пандемии. Для нас это было волшебно: мы снимали в деревне, спали втроем на одном диване без постельного белья, а потом оказались в Каннах, прошлись по красной дорожке, пожали руку директору фестиваля Тьерри Фремо. Контрастные ощущения. Мы были очень горды.

— Следующим у вас был бразильский фильм «Без сердца», который показали в Венеции. Как на вас вышли его создатели?

— Там был французский копродакшен Les Valseuses («Вальсирующие»). Они искали оператора-женщину — так захотели режиссеры. Это интимная история про девочку-подростка. Видимо, они нашли меня после «Моей любви», и им подошел мой стиль. Я удаленно познакомилась с режиссерами и потом полетела в Бразилию. Была единственной иностранкой на площадке, команда общалась со мной на английском. Мне так хотелось выучить португальский, и, собственно, я осилила его под конец съемок, чтобы лучше понимать ребят. Мы снимали шесть дней в неделю, смены по 12 часов. Работали очень интенсивно, каждый день в новых местах — то на океане, то в лианах, то на рыбацкой лодке.

— А чем запомнился второй фильм с Ноэми Мерлан — «Девушки на балконе», — который вы сняли после Бразилии?

— В этот раз у нас был продюсер и небольшой бюджет. Фильм вдохновлен историями Ноэми и ее подруг. Например, деталь про то, что фотограф, герой Лукаса Браво, кладет своим моделям пальцы в рот, — из жизни самой Ноэми. Прежде чем стать актрисой, она подрабатывала моделью в 17 лет.

Поэтому здесь многое отзывается в женщинах. Например, сцена домашнего насилия с героиней Ноэми и ее мужем в отеле, которую та, очевидно, проживает не в первый раз. Она снята одним дублем, без склеек, чтобы мы видели, как смелая, яркая, наполненная жизнью героиня за сцену меняется, становится жертвой. Как работает этот механизм — психологическая манипуляция и принуждение.

«Девушек на балконе» показывали в Каннах в программе «Полуночные показы». Большой зал был набит полностью, фильм провокационный, поэтому всем было интересно. Зал смеялся. Для нас это было важно, потому что потом фильм провалился в прокате. Его загнобили 40-летние белые мужики своими отзывами.

— В Каннах все считают, кому сколько хлопали после показа. Вы помните, столько длились аплодисменты вам?

— Меня больше тронул не момент с аплодисментами, а то, что накануне показа нужно протестировать копию. Так как целый день идет фестиваль, это делают ночью. И вот я в четыре утра с какой-то вечеринки пошла проверять наш фильм. Мы сидели в этом огромном зале вчетвером, смотрели картину и думали, что завтра ее увидят все. Это особенное чувство. А в день показа обычно столько стресса до и после, что потом уже ничего не надо.

— Вот мы и подобрались к «Секретному агенту». Как вам во второй раз в Бразилии?

— Со мной связалась продюсер Эмили Лекло, она же жена режиссера Клебера Мендонсы Филью, мы с ней работали над фильмом «Без сердца». Клебер почему-то решил сменить оператора, хотя до этого все время снимал с одним и тем же. Он видел мою работу в «Без сердца» и предложил мне взяться за «Агента». Я была впечатлена, что он пошел на такой риск — взять молодого оператора.

Подготовка была недолгой, я съездила в Бразилию. Мы пообщались, обсудили референсы и мысли. Неделю смотрели локации. Потом я вернулась во Францию — как раз был Каннский фестиваль с «Девушками на балконе». Затем я прилетела в Бразилию, и мы еще три недели готовили фильм и стали снимать. Хорошо, что после «Без сердца» я поддерживала португальский и занималась в Duolingo.

Мы интенсивно снимали 10 недель, все под завязку было забито. Много персонажей, локаций. Мы снимали на современную камеру, но с линзами вроде тех, с которыми работали в 1970-е. Это неидеальные линзы со множеством разных аберраций. Мне хотелось, чтобы изображение было не чистое, а с характером: где-то дополнительная текстура, где-то — расфокус, потому что по контуру эти линзы достаточно размытые. Чтобы погрузить зрителя в атмосферу 1970-х.

— Помните, как узнали, что «Секретного агента» номинировали на «Оскар» в четырех категориях?

— Мне было немного грустно, потому что вся команда смотрела объявление в Бразилии, а я одна была на отшибе. Но радостно, конечно, тоже было. Мы подозревали, что фильм будет номинирован на «Оскар». Но то, что его номинировали в категории «Лучший фильм», было неожиданно.

— За кого будете болеть, помимо «Секретного агента»?

— Мне понравилась «Битва за битвой». Я считаю, что это важный фильм и, в отличие от многих других, оптимистичный. В этом году еще вышел «Эддингтон», который загнобили после Канн. Мне он показался крутым, но очень пессимистичным. От «Марти Великолепного» я ничего хорошего не ожидала, но для меня он оказался гораздо глубже, история о том, как герой стремится присвоить обратно собственное человеческое достоинство.

— А за «Анору» в прошлом году болели?

— За «Анору» не болела, потому что мне совершенно не понравился фильм. Но болела за Юру Борисова, он великолепный актер. Заслуженная номинация.

— Вы хотели бы поработать с кем-то из российской киноиндустрии?

— Хороший вопрос. Наверное, с Борисом Хлебниковым. Я недавно увидела его фильм «Свободное плавание» про глубинку, где закрывается завод и люди теряют работу. Совершенно очевидно, что там нет никакого бюджета, но как же здорово все придумано и снято.

— Какой вы видите дальше свою карьеру? Планируете развиваться в Голливуде?

— У меня теперь есть агент в Америке. В отличие от агентов во Франции, они вписаны во всю местную индустрию. Французские же в основном крутятся вокруг операторов, а нужно быть связующим звеном с режиссерами и остальными. Агент уже предложил мне несколько интересных проектов, я что-то почитала, но пока не зацепило. Сейчас пытается один проект прокачать с американским продакшеном, который много снимает в Европе. Тут помогает, что я разговариваю на нескольких языках.

— Мне рассказали, что у вас вот-вот стартуют следующие съемки.