В российский прокат выходит «Жатва» — новый фильм одной из родоначальниц греческой «странной волны». Снятый в Великобритании, он рассказывает о деревне (предположительно, времен огораживания), которую разрушает стремление к экономической эффективности. Притча, полная анахронизмов, у Цангари получилась пугающе современной.
Ксения Реутова
Журналистка, кинокритик
В идиллической деревушке сгорает одно из ее главных строений — огромный амбар. Крестьяне винят в пожаре троих чужаков, которых на следующий день замечают на берегу местного озера. Двоих мужчин приковывают к позорному столбу, женщине (Талисса Тейшейра) у всех на глазах обрезают волосы. Мягкосердечный помещик Чарльз Кент (Гарри Меллинг) обещает отпустить пленников через неделю. Он еще не подозревает, что за эти семь дней жизнь вверенной ему общины полностью изменится. Сначала в деревню прибудет загадочный темнокожий картограф (Аринзе Кин), а вслед за ним — реальный хозяин земель (Фрэнк Диллэйн), задумавший выгнать крестьян и отдать их наделы под овечье пастбище.
За крахом сельского рая с пассивным отчаянием наблюдает Уолтер Тирск (Калеб Лэндри Джонс), друг детства Кента и сын его кормилицы. Когда-то он влюбился в местную девушку и остался жить в деревне. Чужим для крестьян он быть перестал, но и в статус своего не перешел, а после смерти жены окончательно превратился в юродивого. Уолтер бродит по распаханным полям, грызет древесную кору, любуется бабочками и купается в озере голышом. Соседи то ли по глупости, то ли по инерции (образованный человек все-таки, дружит с хозяином!) постоянно ждут от него каких-то действий, но каждый раз натыкаются на застывший взгляд и опущенные руки.
Джим Крейс, автор легшего в основу сценария одноименного романа, вдохновлялся средневековой Англией. Там процесс огораживания — отбора общинных земель у крестьян и превращения их в более экономически выгодные в ту эпоху пастбища — тянулся несколько столетий. В Шотландии, где снимался фильм, похожие события начались позже, уже в середине XVIII века. У шотландцев огораживание привело к полному разрушению традиционного уклада жизни и к массовой эмиграции. Картину, впрочем, можно назвать исторической драмой лишь с очень большой натяжкой. В «Жатве» нет точных указаний на место и время действия (картограф, например, ходит в кроссовках). Для создателей, очевидно, были важны лишь вводные данные: формирующиеся клыки капитализма вгрызаются в райский протоколхоз.
Афина Рахель Цангари нашла в книге Крейса близкий по духу материал. Греческие фильмы, объединенные критиками в «странную волну» (Цангари и ее приятель Йоргос Лантимос — ключевые фигуры этого феномена), во многом были реакцией на страшный долговой кризис, едва не стоивший Греции выхода из ЕС. Их абсурдистская атмосфера отражала общую дезориентацию, потерю почвы под ногами. Герои вынуждены были существовать в странных, иногда почти безумных обстоятельствах (вспомните семью из «Клыка», в которой уже выросшим детям запрещено было покидать родительский дом). Далеко не все персонажи находили в себе силы на бунт.
В «Жатве» один из главных предметов авторского исследования — все тот же социальный паралич, невозможность действия в момент радикальных (и особенно экономически радикальных) перемен. Сама Цангари метко называет фильм «нигилистским вестерном». Тут не то что нет героических ковбоев, тут вообще никто толком не умеет ездить верхом. Многозначительная деталь: когда Кент хочет произнести перед крестьянами речь, гарцуя на любимом жеребце, тот перестает слушаться хозяина. Это кино о людях, которые ничего не делают, которые замирают в ситуациях, когда надо хвататься за вилы.
Параллельно с капитализмом достается и патриархату. Кент и Тирск — добрейшие люди, но по характеру жалкие тюфяки, мужики-крестьяне — трусы, заезжие городские аристократы в белоснежных сорочках — однозначные монстры. Пока мужчины чешут репу, женщинам приходится спасать друг друга. Они, возможно, и деревню бы спасли, но только им, как обычно, права голоса не давали.
В отсутствие стихийных волнений, исходящих от людей, любоваться в кадре приходится волнениями природы: гнущимися от ветра колосками, мягко плещущимися озерными волнами, всполохами огня и разводами облаков в вечернем небе. «Жатва», по-пижонски снятая на 16-миллиметровую пленку, — фильм удивительной и временами буквальной живописности. Оператор Шон Прайс Уильямс составляет из персонажей многофигурные композиции, отсылающие к сельским пейзажам Питера Брейгеля Старшего. Главный герой разгуливает по деревне в небесно-синем гиматии, как Иисус с полотен эпохи Возрождения.
Во многих эпизодах Цангари увлекается и создает как сенсорный, так и тематический перегруз. В философской притче о гибели безымянной деревни ей, кажется, хочется рассказать сразу обо всем: об истории Великобритании, феминизме, социализме и капитализме, о Гоббсе и Руссо, об общественном договоре и выученной беспомощности. Из-за этого фильм часто начинает расползаться, теряя, подобно своим героям, концентрацию и собранность. Тогда действие не спасают даже прекрасные актерские работы, хотя Джонс, Меллинг, Диллэйн и играющая новую возлюбленную главного героя Рози Макьюэн выжимают из своих размытых персонажей максимум. Но при всех несовершенствах «Жатвы» трудно вспомнить более точное кино о людях, опустивших руки в момент крушения мира. Явление такое есть (и наблюдается повсеместно), а вот фильмов о нем почти нет.
Купите билеты на этот фильм на Кинопоиске
Вернем до 30% баллами Плюса за покупку билетов с Яндекс Пэй. Акция до 31.12.25, условия.