До 2013 года я ничего не знал про Бориса Морроса. Родственник в США, нежелательный пункт в анкете советского человека, он десятилетиями был фигурой умолчания в нашей семье.

Но однажды, в начале 2010-х, нам позвонил другой заграничный родственник, его звали Александр Мороз. С 1970-х он жил в Штатах, и все эти годы мы толком не общались. Теперь же он спрашивал о самочувствии своей двоюродной сестры Тани — моей бабушки, которая в ту пору тяжело болела.

Болезнь была затяжной, созвоны стали регулярными, и как-то раз между делом Александр поинтересовался, нет ли среди наших знакомых переводчика с английского. Вскоре он прислал с оказией и книгу, которая его интересовала, это была «My Ten Years as a Counterspy» — автобиография, которую написал его дядя Борис и которую он (по всей видимости, из-за плохого владения языком) не мог прочитать в оригинале.

Книгу в итоге перевел мой старший брат, мы издали ее русскую версию в 2014-м крохотным тиражом в 10 экземпляров. К тому моменту самые сенсационные, как мне наивно казалось, фрагменты этой истории я уже знал из пересказов брата: бегство в Америку через Стамбул, карьера в Paramount, шпионаж… Поэтому долгие годы к нашему самиздату в голубом переплете я даже не притрагивался. В мае 2024-го я наконец достал его с полки и тут же залпом проглотил монографию Джонатана Гилла, о которой узнал совсем нечаянно, пока искал в открытом доступе информацию про Бориса.

Трудно передать то ирреальное, на грани шока, впечатление, когда читаешь о встрече своего прадеда, например, с папой римским. Конечно же, я донимал родных: почему не рассказывали раньше?! Оказалось, они и сами толком ничего не знали. Отец разве что вспомнил, что в перестройку слышал пару раз от своего деда Юлия истории про брата Бориса: как тот женился в Петрограде, затем, оставив семью, перебрался в Баку, а потом в Соединенные Штаты. Мой прадед рассказывал все это неохотно, без подробностей и, вероятно, неспроста. В 1950-м Юлия, несмотря на его военные подвиги и медали, второй раз арестовали по 58-й статье и дали 10 лет. По семейной легенде, взяли его на выходе из гостиницы «Метрополь», где он как раз встречался с Борисом, приехавшим на несколько недель из Америки.

Изучая книги и документы, я пытался ответить на вопрос: кем же был Борис Моррос? Патриотом или отступником? Миллионером или вечным банкротом? Идеалистом или циничным прагматиком? Одно я могу сказать сейчас с уверенностью: Борис не верил ни в правую, ни в левую, ни в красную, ни в белую идеи, а лишь в себя. Он был виртуозным селф-промоутером, который всю жизнь мечтал сделать великий фильм и в итоге превратил собственную биографию в остросюжетное кино.

Тонкости перевода

В июне 1935 года в США приехал Борис Шумяцкий — начальник Главного управления кинофотопромышленности, мечтавший открыть на берегах Ласпинской бухты в Крыму «советский Голливуд», а пока изучавший опыт Голливуда обычного. Во время визита Шумяцкий охотно давал интервью: обещал, что вскоре Советы будут производить порядка 1000 фильмов в год (то есть в два раза больше Америки), подчеркивал, что в Союзе не снимают бандитских (поскольку в стране, мол, нет самих бандитов) и эротических фильмов (потому что все кино — 0+), ругал Мэй Уэст и восхищался Кэтрин Хепберн, а также называл Микки Мауса нашим любимым западным киногероем. Переводчиком при Шумяцком числился невысокий, эксцентрично одетый толстяк, говоривший по-английски с густым русским акцентом, — Борис Моррос, музыкальный директор сети кинотеатров Publix Theatres, принадлежавшей Paramount. В ведении Бориса была вся культурная программа, сопровождавшая кинопоказы, вроде ревю и скетчей, развлекавших публику перед началом сеанса.

Почему в разгар сталинской шпионской паранойи переводчиком Шумяцкого, то есть одним из самых приближенных к крупному советскому чиновнику людей, стал не энкавэдэшник из посольства, а эмигрант, работающий на крупную голливудскую студию? Разгадка очевидна: для советского посольства Моррос совсем не был чужим человеком.

Первые контакты Бориса с советскими властями произошли еще до признания СССР президентом Рузвельтом. В феврале 1933 года Морросу поступило предложение устроить на сцене одного из кинотеатров Paramount выступление Льва Троцкого — главного врага Сталина, высланного из СССР и жившего в это время в Мексике. Сразу после этого в офис Бориса стал названивать человек из «Амторга». Это созданное Советами еще в 1924 году, задолго до открытия советской дипмиссии в США, акционерное общество было чем-то средним между торгпредством и посольством; к примеру, в самые мрачные годы Великой депрессии офис компании на Пятой авеню осаждали тысячи американцев, жаждавших получить право на въезд в СССР, чтобы организовать там пролетарскую коммуну.

Одиннадцать американских чемоданов

В то время СССР и США не имели стабильного почтового сообщения, и корреспонденция между странами передавалась с оказией. Сам Борис отправлял письма и посылки через близкого друга Сола Юрока, тоже иммигранта, звездного импресарио, возившего в Штаты музыкантов и театральные труппы из России; среди его клиентов были Анна Павлова и Иза Кремер, Михаил Фокин (и даже Айседора Дункан, приехавшая в Штаты с Есениным!), а также Фёдор Шаляпин и еврейский театр «Габима», для которых американские гастроли стали счастливым билетом в одну сторону (в СССР они уже не вернулись). Сол ежегодно ездил в СССР и по просьбе Бориса привозил его родственникам импортные подарки. Затем по совету Юрока Борис стал отправлять вещи через турфирму Union Tours, однако этот канал был ненадежным.

Щедрое предложение Советов новому помощнику не ограничивалось посылками: Григорий Меламед предложил помощь с приездом родителей Бориса в Америку. Мендел Мороз приехал в Штаты в декабре 1933-го (его жена Малка тяжело болела и осталась дома) и пробыл там до мая. По возвращении на советской границе у Мендела хотели отнять патефон, поскольку он, уплатив пошлину, забыл указать его в таможенном листе, но сотрудники ОГПУ вопрос быстро решили — к этому моменту они уже рассматривали Бориса как перспективного агента.

Год спустя, когда Борис узнал из отцовского письма, что здоровье матери резко ухудшилось, он тут же получил через Меламеда — тот уже стал вице-консулом — визу и в июле 1935 года, воспользовавшись услугами «Интуриста», впервые вернулся в Советский Союз. Он пробыл там почти две недели и оставил после себя 11 чемоданов, набитых едой, лекарствами, одеждой, безопасными бритвами и пластинками с записями Пола Уайтмена, Кэба Кэллоуэя и других американских звезд. Маму Борис видел в последний раз.

Первое задание и первое повышение

В августе 1934 года руководство Paramount приняло неоднозначное решение — открыть представительство в Берлине. В июле того года все операции в рейхе как раз свернул один из конкурентов студии — Warner Brothers (поводом послужило нападение в апреле 1933-го штурмовиков СА на торгового представителя компании, немецкого еврея Фила Кауфмана; девять месяцев спустя Кауфман скончался от полученных травм).

Центр тут же вышел на связь с Борисом и попросил устроить своего человека в новый германский филиал на должность искателя талантов. Планировалось, что советский разведчик, оказавшись на легальной должности в Берлине, организует подпольную антифашистскую сеть. Борис был обязан лишь имитировать деловую корреспонденцию и регулярно пересылать агенту деньги, полученные у кураторов. Моррос согласился выхлопотать позицию, но уточнил, что дело выгорит лишь при соблюдении нескольких условий: нужно, чтоб нанятый человек не был евреем, более-менее говорил по-немецки и хоть что-то понимал в кинобизнесе.

Пока Зарубин продуктивно развивал агентурную сеть в рейхе (в круг его связных входил сотрудник гестапо Вилли Леман, считающийся одним из прототипов Штирлица, и чиновник МИД), Борис сосредоточился на своей карьере в кинобизнесе. В октябре 1935 года он принял предложение Адольфа Цукора возглавить музыкальную дирекцию Paramount и обосновался с семьей в Беверли-Хиллз.

Теперь в его обязанности входили отбор и покупка музыки для фильмов (в новую, звуковую эпоху она стала таким же важным активом для студий, как кинозвезды), а также поиск композиторов и оркестров под конкретный проект. «Я был нужен всем. Даже Бинг Кросби, чемпион по кассовым сборам, всегда приходил в мой офис обсудить свои новые песни», — вспоминал Борис в своей биографии.

Одним из первых проектов на новой должности стала «Смерть генерала на рассвете» — военная драма Льюиса Майлстоуна, рассказывающая о любви наемника и авантюристки из США во время гражданской войны в Китае. В 1937 году фильм принес Борису первую номинацию на «Оскар» за лучший музыкальный дизайн фильма; следующие две были за драму Генри Хэтэуэя «Загубленные в море» (1938) и музыкальный ромком Теодора Рида «Тропические каникулы» (1939). Моррос работал супервайзером на 30–40 фильмах в год, среди них была и классика вроде «Дилижанса» (1939) Джона Форда.

Контракт с Paramount был заключен на три года, за это время Борис привлек к работе на студии многих известных композиторов — например, Леопольда Стоковского, Дмитрия Тёмкина (в будущем обладателя четырех «Оскаров» за лучший саундтрек), а также экспериментатора Джорджа Антейла, чья карьера в кино началась с классики европейского авангарда — «Механического балета» Фернана Леже.

Борис работал в офисе чуть ли не ежедневно, иногда по 16 часов в сутки. Из конторы он то и дело бегал в студию звукозаписи, чтоб оперативно подправить мелодию, или на съемочную площадку, чтобы дирижировать вокальным исполнением актера. Зарплата Бориса составляла 1000 долларов в неделю. Морросы жили на бульваре Сансет, в особняке с семнадцатью комнатами и бассейном. В их доме неоднократно останавливались русские композиторы во время зарубежных гастролей. Одним из гостей Бориса был, к примеру, Игорь Стравинский.

Вдобавок ко всему Моррос еще умудрялся работать на радио (он выступал со своим струнным квартетом и вел программы о классической музыке, которые выходили на NBC), периодически устраивал концерты в Голливуд-боуле. А осенью 1938 года он начнет вести курс по музыке в кино в Университете Южной Калифорнии.

Разумеется, с такой загруженностью было совсем не до шпионажа. К тому же как глава муздирекции он больше не занимался непосредственно хедхантингом, и имитировать правдоподобную деловую переписку с Зарубиным ему стало сложно.

Центр был недоволен, и в декабре 1935 года в Голливуд прибыл агент ОГПУ Архимед — его настоящая личность так и не была установлена, — чтобы отчитать Бориса за халатность. Тут ОГПУ ожидал новый сюрприз: беседу с агентом Моррос начал в присутствии секретарши. Ее звали Жанетт Мендельсон, она была американской еврейкой и страстно ненавидела Гитлера. Борис знал ее порядка десяти лет и привез с собой из Нью-Йорка. Когда Архимед сделал жест рукой, мол, неплохо бы прикрыть дверь, Моррос в голос засмеялся и попросил Жанетт принести папку с документами Зарубина. Оказалось, она даже печатала липовые письма в Берлин!

На немой вопрос Архимеда Борис ответил так: чем меньше таишься, тем лучше, такое поведение не вызовет подозрений. Позднее агенты смирились с его тактикой, и, более того, сам Зарубин велел коллегам при встрече дарить мисс Мендельсон заграничные духи, шоколад или платки — главное, не немецкого производства.

В июле 1937 года Борис вновь получил жесткий выговор, на этот раз от молодого сотрудника советского посольства Станислава Шумовского. Чтобы смягчить гнев Шумовского, который перешел уже на прямые угрозы, Борис слукавил, сказав, что Paramount собирается уходить из Германии и отправка денег непременно вызовет подозрения, и вернул все оставшиеся оклады Шумовскому. Тот был впечатлен бескорыстием Бориса, убедился в его преданности делу, но все равно дал указ посылать Зарубину хотя бы письма.

До свидания, Paramount

29 ноября 1938 года профильная многотиражка The Film Daily опубликовала новость: в январе Борис Моррос покинет Paramount. Со студии Борис уволился, чтобы открыть собственную компанию Borris Morros Productions. О том, что он хотел бы продюсировать свои фильмы, Борис заявил Цукору еще до переезда в Калифорнию, а тот, встретив Бориса на станции по приезде в Голливуд, пообещал, что так и будет. Однако за три года работы в Paramount Борис не получил ни одного продюсерского проекта. Кроме того, его удручало, что вся слава доставалась не ему, музыкальному директору студии, а композиторам; порой (как это было, например, в мелодраме «Голливудский бульвар») его имя даже не упоминалось в титрах.

Бизнес-модель Borris Morros Productions была простой: покупать опционы на европейские хиты проката и снимать по ним ремейки для американского рынка либо перепродавать их другим студиям. Открыв офис в Париже, Моррос приобрел права на 22 французские картины, в их числе была даже «Великая иллюзия» Жана Ренуара, стоившая ему 5000 долларов. Борис сначала пытался продать проект Paramount, затем реализовать самостоятельно, но не сложилось.

Первым фильмом Borris Morros Productions стала «Летающая парочка» — слэпстик про авиаторов из Французского иностранного легиона, которых сыграли Стэн Лорел и Оливер Харди (легендарный дуэт комиков Laurel and Hardy). Вся группа, включая звезд, работала на кооперативных началах: к минимальной ставке прилагался процент от кинотеатральных сборов (Борис едва ли не первым стал использовать такую схему оплаты). Фильм, тепло встреченный публикой, вышел в ноябре 1939 года, заработал в прокате 2 млн долларов, а затем попал в телеэфир.

Вскоре Борис взялся за разработку «Второго хора» — музыкальной комедии про двух трубачей из студенческого оркестра, приехавших покорять Нью-Йорк. Главные роли исполнили звезда мюзиклов Фред Астер, бродвейский суперстар Бёрджесс Мередит (после войны он станет одним из главных участников легендарной Actors Studio, где ковались кадры Нового Голливуда; вы наверняка знаете его по роли тренера Рокки Бальбоа), жена Чарли Чаплина Полетт Годдар, а в камео засветился знаменитый кларнетист Арти Шоу, он же был и композитором фильма.

Проект, начавшийся с личной трагедии (накануне старта съемок Борис получил письмо из СССР о смерти матери), закончился катастрофой: «Второй хор» вышел в декабре 1940 года и получил разгромную критику; Астер позже говорил, что это его худший фильм. Дошло до того, что актеры отказались ехать в пресс-тур, Борис в итоге колесил по стране и отвечал на вопросы журналистов в одиночку. Тем не менее картина окупилась в прокате и даже получила две номинации на «Оскар» — за саундтрек и лучшую оригинальную песню.

А потом к Борису пришла удача. Он обратился к рискованному формату фильма-альманаха и взялся за продакшен «Сказок Манхэттена»; в успех предприятия не верили даже сценаристы, а среди них был Бастер Китон и оскароносные Бен Хект и Доналд Огден Стюарт. «Сказки» — история проклятого фрака, который переходит из рук в руки и попадает то к актеру, то к обманутому мужу, то к пьющему адвокату, то к академическому музыканту, то к вору, то к бедняку. Борис хотел, чтоб у каждой новеллы был свой топ-режиссер — в его виш-листе были Джон Форд, Эрнст Любич и Уильям Уайлер. Однако графики мастеров такого уровня было сложно синхронизировать, и Моррос остановился на кандидатуре Жюльена Дювивье; эмигрант из Франции, тот открыл миру Жана Габена («Славная компания», «Пепе ле Моко»). Но, главное, у француза был успешный опыт работы с форматом киносборника: в 1937-м он сделал «Бальную записную книжку» — это был первый полнометражный альманах в истории французского кино.

В «Сказках Манхэттена» играл Рита Хэйворт, Джинджер Роджерс, Генри Фонда, Чарльз Лотон, Эдвард Г. Робинсон. Камерами заведовал культовый Джозеф Уолкер, постоянный оператор Фрэнка Капры. Благодаря тому, что звезды были заняты на площадке всего несколько смен, им можно было не платить зарплату как за полнометражку, иначе одна только статья гонораров, как подсчитали журналисты, перевалила бы за полтора миллиона долларов.

В феврале 1942 года на коктейльной вечеринке в Беверли-драйв Моррос столкнулся с новым первым секретарем советского посольства Василием Зубилиным. В нем Борис узнал своего старого знакомого — агента Зарубина.

Представительства голливудских мейджоров в Берлине были закрыты к 1940-му, но Зарубин покинул Германию еще в конце 1930-х. После того как Гитлер велел отослать из Германии всех кинематографистов-евреев, на студиях начались активные чистки, и Зарубин, попав под подозрение, потерял место работы. Вернувшись в Москву в 1937 году, он недолго преподавал в Школе особого назначения НКВД, затем вернулся к полевой работе — в октябре 1939-го прибыл в Калужскую область, где занимался вербовкой пленных польских офицеров в лагере Козельск-1. Затем Сталин отправил Зарубина обратно в Штаты для участия в операции ENORMOUS — большом проекте шпионажа на секретных атомных объектах США и Великобритании. Жена Василия дружила с Китти Оппенгеймер (они познакомились еще до старта проекта «Манхэттен») и рассчитывала через нее получить сведения о ядерной бомбе.

На вопрос Зарубина «Как дела?» Борис ответил, что страшно переживает за семью, в первую очередь за отца, успевшего эвакуироваться в Омск с младшей дочкой Цецилией и ее мужем-авиаинженером. Их жизнь в Сибири была сравнительно комфортной: власти выплатили семье разовое пособие в 3000 рублей, помогли с жильем и ежемесячно переводили по 500 рублей. «Все это будет обязывать Фроста в работе с нами», — писали агенты во внутренней корреспонденции.

Впрочем, с другими родственниками Бориса НКВД обошелся без жалости. Младший брат Александр (р. 1900), председатель Старобельского горсовета, был расстрелян в декабре 1937 года по 58-й статье; его жена Любовь Златина попала на 8 лет в лагерь как член семьи изменника родины. Брат Исаак (р. 1898), глава областной плановой комиссии в Йошкар-Оле, был также обвинен в контрреволюционной деятельности и умер в тюремной больнице в 1938-м, вскоре после ареста. А сестра Мэри (р. 1903) не смогла эвакуироваться из Харькова и, угодив по доносу соседей в немецкий лагерь уничтожения, погибла в 1942-м. Впрочем, обо всем этом Борис еще не знал.

Зарубин пообещал Морросу переправить отца в Америку, взамен попросив лишь как можно меньше появляться на светских вечеринках с русскими. Обещание свое он сдержал. Поздней осенью 1942-го 74-летний Мендел подал прошение о выезде из СССР в Америку, и власти его просьбу удовлетворили. 16 дней Мороз-старший ехал по Транссибу до Владивостока, потом — 28 дней на борту грузового судна «Смольный», которое было вынуждено плыть без огней и лишь по ночам, чтоб не угодить под обстрел авиации. Все это время отец сидел на диете из риса и ячменя. 20 января 1943 года Мендел прибыл в Сиэтл. В первые дни Борис водил отца на прогулки и показал в кино «Сказки Манхэттена», но Мороз-старший был сильно разочарован тем, что его сын, академический музыкант, занимался такой ерундой, как кино.

Музыкальная пауза

Пока Европа и Азия горели в огне мировой войны, Америка переживала культурную революцию в поп-музыке. Ее запустил технологический кризис: шеллак, из которого в то время печатались синглы (LP появятся только в эру винила), стал стратегически важным материалом. Из шеллака делали изоляционные материалы, его добавляли в краску, которой покрывали военную технику, и, главное, он входил в состав пороховой смеси. Насекомые щитовки, из выделений которых делается шеллак, разводились в промышленный масштабах на территории Юго-Восточной Азии, а ее контролировала Японская империя. Тратить треть шеллакового импорта на пластинки, как это было до войны, Америка больше не могла себе позволить; указом президента Рузвельта их производство было уменьшено на 70%. Чтобы купить новый диск, нужно было сдать старый. Кроме того, в стране постоянно проводились кампании по сдаче пластинок на переработку для военных нужд.

Одновременно с этим звукозаписывающую индустрию сотрясали трудовые конфликты. В августе 1942-го профсоюз музыкантов, не сумев договориться со звукозаписывающими гигантами (RCA Victor, Decca и Columbia) о размере авторских отчислений, начал забастовку. Она продлилась до 1944-го, и за это время эпоха биг-бендов и свинга, в которую сформировались музыкальные вкусы Бориса, стремительно стала прошлым. Мейджоры начали выпускать ререлизы и коммерческие записи вокалистов а капелла, с хором на подпевках, а также переключились на выпуск некоммерческого винила для армии. Технология записи на неубиваемой виниловой пластинке была разработана еще в 1930-х, но такие диски требовали совершенно новых проигрывателей; массовый покупатель, в отличие от военных, не мог себе их позволить. Эти пластинки получили брендированное название V-disk (их тиражи были полностью уничтожены в 1948-м, чтобы не допустить циркуляции записей, сделанных с нарушениями трудового законодательства и не предназначенных для гражданского рынка). Для записи V-дисков студии получили исключительное разрешение работать с музыкантами, не состоящими в профсоюзе.

Воспользовавшись кризисом мейджоров и коммерческого мейнстрима, в Америке начали бешено развиваться маленькие инди-лейблы. Хотя вопросы с профсоюзом независимые уладили уже в 1943-м, в приоритете у них были нишевые жанры, не нуждавшиеся в сессионных музыкантах: госпел, блюз, хиллбилли, кантри, фолк-музыка различных иммигрантских сообществ.

Разумеется, Борис Моррос не мог пройти мимо такой возможности. Деньги на производство он решил, как обычно, взять у товарищей из Москвы.

В 1943 году Зарубин объявил Морросу о начале операции «Аккорд». Она обещала стать самым грандиозным проектом по обеспечению прикрытия для советских агентов в США. Схема была старой — работать под крышей фирмы Морроса. Но вместо Boris Morros Productions Зарубин хотел использовать ее дочку — Morros Music Company, занимавшуюся изданием нотных листов. Москва уже спрашивала Бориса, готов ли тот устроить в нее кого-то из агентов на должность музыкального скаута или агента по правам, но Моррос отнекивался: фирма, мол, скромная (ее стартовый капитал был 6000 долларов), штат плотно укомплектован, но если Москва выделит деньги на расширение бизнеса, никаких проблем.

Центр дал добро и даже нашел соинвестора-американца, им стал миллионер Альфред К. Стерн, коммунист, женатый на советской шпионке Марте Додд.

В MMC Стерн был готов вложить 130 тыс. долларов, взамен ему полагался пост финансового директора. Получив деньги, Борис тут же прекратил печатать ноты и (разумеется, не информируя об этом Москву) открыл в 1944-м маленькую студию грамзаписи — American Recording Artists (ARA).

Студия стартовала мощно. Борис выпустил синглы таких звезд, как Хоаги Кармайкл (в это время тот не только вел три собственных радиошоу, но и снимался в кино, в частности в экранизации Хемингуэя с Богартом и Лорен Бэколл), мегапопулярной у армейской аудитории Фрэнсис Лангфорд, суперстара вестерна и кантри Смайли Бернетта. Выпускал он и диски оркестров — Фила Харриса и Боба Кросби (например, ухитрился купить старые записи Кросби с вокалом Пегги Ли, которая в это время была уже мегазвездой и писалась на студии Continental). Нишу черной и интеллектуальной музыки закрывал легендарный джазовый пианист-виртуоз Арт Тэйтум. Наконец, ARA выпустила спетую Морин О’Коннор кантри-балладу «There’s Nobody Home on the Range» (музыка Эдди Черкозе, слова Жака Пресса), которая стала любимой песней президента Рузвельта. Кроме того, Борис ухитрился купить права на выпуск музыки Миклоша Рожа к хичкоковскому «Завороженному», за которую тот получил «Оскар».

Пик продукции ARA пришелся на 1945-й, но, разогнавшись, Борис вылетел в трубу. Традиционно щедрый на гонорары артистам, Моррос тратил больше, чем успевал зарабатывать. При этом планы у него были наполеоновские: Борис убеждал Москву вложить в дело еще 150 тысяч, чтобы открыть филиал в Риме, и привезти в СССР Леопольда Стоковского, чтобы тот с Ленинградским симфоническим оркестром исполнил произведения Чайковского.

В подробном отчете, составленном в марте 1945-го, Собл написал, что Борис — дилетант, финансами распоряжаться не умеет, Зарубин совершил крупную ошибку, доверив ему такое огромное состояние. Тем более что Моррос так и не пристроил ни одного агента в Morros Music Company!

Между Карнеги-холлом и «Метрополем»

Потерпев фиаско с ARA, Борис тут же начал питчить Центру другие проекты. В 1948 году он сообщил своим кураторам о планах открыть телекомпанию, под это дело он запросил 350 тыс. долларов. В Москве думали два года и все же отказали, раскусив схему Бориса: запустить на советские деньги бизнес, переписать его на сына Ричарда и начать склонять Москву к новой авантюре. Также он предлагал снять выступления советских композиторов вроде Дмитрия Шостаковича и Арама Хачатуряна и показывать их по американским каналам; такая музыка, мол, создает просоветские настроения и будет служить противовесом «против пропаганды оголтелой реакции в Америке» (Борис не знал, что идея была безнадежной: после постановления политбюро 1948 года об опере «Великая дружба» Хачатурян, Шостакович и ряд других советских композиторов были объявлены формалистами и оказались в опале).

Но главным проектом Бориса был цветной фильм про историю Карнеги-холла — с этой идеей он носился еще с 1942-го. В течение двух лет Моррос вел переписку с руководством концертного зала, добивался разрешения на съемки, и в апреле 1944 года там наконец уступили, согласившись выделить группе шесть недель в обмен на 1% от будущих сборов.

Главная героиня картины — мать-одиночка Нора, которая работает уборщицей в Карнеги-холле и, пользуясь служебным положением, водит на концерты своего сына Тони. Нора мечтает, что и ее мальчик когда-нибудь поднимется на сцену, но тот, влюбившись в бэк-вокалистку из джаз-бенда, сбегает. Однако в финале мать и сын воссоединяются, и Тони исполняет давнюю родительскую мечту.

Как и в «Сказках Манхэттена», главный аттракцион тут — уникальное созвездие камео, которое Борис умудрился собрать благодаря своим связям. В «Карнеги-холле» в роли самих себя снялись 15 корифеев мировой сцены, среди них — пианист Артур Рубинштейн, скрипач Яша Хейфец, виолончелист Григорий Пятигорский, оперные певцы Эцио Пинца и Лили Понс, дирижеры Леопольд Стоковски, Бруно Вальтер и Вальтер Дамрош (в числе приглашенных звезд был еще авангардный электронщик Эдгар Варез, но Борис умудрился разругаться с ним во время съемок). А чтобы обеспечить фильму положительное паблисити, Борис пригласил в картину Олина Даунса, именитого музыкального критика из New York Times.

Фильм вышел в феврале 1947-го и был встречен весьма прохладно: журналисты сетовали, что «Карнеги-холл» — это скорее двухчасовой концерт, нежели игровое кино, и сочли сюжет банальной сентиментальщиной. Даунс в своей рецензии с ними осторожно согласился.

Тогда Борис попытался продать «Карнеги-холл» и «Сказки Манхэттена» в советский прокат. Идея достаточно дерзкая, поскольку к тому времени обмен фильмами между США и СССР практически прекратился: в 1945 году в СССР шло шесть новых американских картин, а в 1949-м — ноль, несмотря на усилия президента MPAA Эрика Джонстона, даже посетившего в 1948-м Москву. Тем не менее Борису, дружественному СССР продюсеру, удастся пробить железный занавес: с ним встретится министр кинематографии Иван Большаков (Джонстон же, лично знакомый со Сталиным, в тот раз удостоился встречи с замминистра Василием Рязановым).

Гости в штатском

В 1947 году вернувшись из европейского пресс-тура «Карнеги-холла», Борис услышал от жены и сына тревожную новость: за ними давно кто-то следит. У парадных дверей дома Морросов в Калифорнии постоянно караулит какой-то загадочный автомобиль, он же плетется в хвосте каждый раз, когда Ричард едет по делам в даунтаун.

Борис и сам замечал нечто подобное — например, в 1944 году, когда он явился со своим другом-артистом в дом Стернов (те приехали в Нью-Йорк, у них была элегантная квартира в Central Park West), их на выходе поймал швейцар и сказал, что его активно допрашивали незнакомые люди в шляпах и пальто, мол, куда пришел этот маленький толстый человек и тот, другой, в очках.

14 июля 1947 года сомнения рассеялись: «незнакомые люди» лично явились к Борису с эфбээровскими жетонами. Как оказалось, еще в августе 1943 года директор Бюро Эдгар Гувер получил анонимку фантастического содержания: Зарубин-Зубилин был назван в ней руководителем советской разведки в США и одновременно японским шпионом, а его жена Елизавета — немецкой агенткой. В письме упоминались и другие лица, а среди них — «немецкий агент» Борис Моррос. Гувер счел анонимку, написанную по-русски с огромным количеством орфографических ошибок, малоубедительной и все же на всякий случай установил за Зарубиным слежку. На одной из встреч с ним засветился Борис, тут-то его и взяли на карандаш. Так в картотеке ФБР появилось дело Морроса.

В то время у ФБР не было агентов в СССР. Человек со знанием русского и связями в Союзе был нужен им как никогда. Борис согласился устроить в свою кинокомпанию Federal Films федерального агента, чтоб тот мониторил почту и телефонные звонки. А сам обязался докладывать о встречах со своими связными и пересказывать беседы с ними, особенно если они касались разработки атомной бомбы, военной готовности и политических планов СССР. Отныне Борис старался получать от советских агентов рукописные послания — в американском суде он считались куда более веской уликой, чем телетайпный текст, — а встречи по мере возможности назначал при дневном свете, чтобы оперативники могли их сфотографировать.

Атмосфера паранойи, вызванная начавшейся охотой на ведьм, испортила Борису деловую репутацию. «Грустно было входить в ресторан и видеть, как давние коллеги отворачиваются от тебя. Ужасно было столкнуться с человеком, которому я в свое время помог в профессиональном плане и который теперь игнорировал мою протянутую руку», — вспоминал он в своей биографии.

Человек-информбюро

В августе 1948 года в швейцарский Берн прибыл дипкурьер Александр Коротков, он вез почту советской делегации, заседавшей на очередной сессии экономического совета ООН. Разумеется, это была лишь легенда: под личиной работника МИД прятался элитный оперативник Комитета информации при совете министров СССР; в прошлом он на пару с Зарубиным курировал антифашистскую разведсеть в Берлине, ликвидировал агентов-перебежчиков и немецких шпионов. Из Берна Коротков тут же поехал в Женеву. Центр велел встретиться с Борисом Морросом — тот продавал в местный прокат «Карнеги-холл» — и выведать, с кем из американского истеблишмента он водит дружбу. Москва устала от бесконечных попыток Бориса выжать деньги на расширение бизнеса-прикрытия и решила сменить схему. Теперь Морросу была уготована роль информатора, ведь он был знаком не только с музыкантами и кинематографистами, но также с сенаторами, конгрессменами, верховными судьями. Неспроста после одной из европейских явок в 1947-м Собл писал в своем отчете: «Стоит с ним показаться на улицах Парижа, и вы сами увидите, какое количество знатных людей буржуазного мира не дают ему прохода».

Встретившись с Борисом в престижном ресторане Eaux Vives на берегу Женевского озера, Коротков взялся наводить справки. К примеру, его очень интересовал Фрэнсис Спеллман — кардинал, архиепископ Нью-Йорка, чуть ли не главный претендент на папский престол. Как выяснилось, Борис познакомился с ним еще в начале 1940-х. Спеллман тогда получил набор старых граммофонных записей из Сикстинской капеллы Ватикана, однако они не были подписаны. Борис, хорошо знакомый с литургической музыкой, согласился помочь в идентификации произведений. Так между ними завязалась дружба. С тех пор Борис, посещая Нью-Йорк, непременно заходил на обед в дом кардинала, а также помогал ему с выбором органистов в католические соборы города.

В свое время Спеллман очень посодействовал съемкам «Карнеги-холла». Когда группе не хватало электроснабжения, кардинал связался с тогдашним мэром Уильямом О’Двайером и, чтобы подключить концертный зал к резервной станции, снарядил сотни электромонтажников рыть улицы и тянуть кабели в самых оживленных кварталах города. Борис не остался в долгу: часть сборов он отдал католическим сиротским приютам, а кардинал в ответ пожертвовал 10 тыс. долларов в United Jewish Appeal.

Наконец, Борис упомянул, что Спеллман пишет сценарий антифашистского фильма, где главный герой будет католиком, и даже предложил Борису взяться за продюсирование. Моррос предложил сменить конфессию протагониста, приписав его к протестантскому большинству, и Спеллман согласился, решив, что это только улучшит репутацию католической церкви. Оказалось, идея картины исходила из Ватикана, и Спеллман написал рекомендательное письмо в папскую администрацию, чтоб Борис смог обсудить проект с тогдашним понтификом Пием XII.

Изумленный Коротков велел Морросу срочно ехать в Рим на встречу, а также дал задание составить подробный отчет о личной жизни кардинала и его окружения: мэра Нью-Йорка и кандидата в президенты Томаса Дьюи, губернатора Калифорнии, кандидата на пост вице-президента Эрла Уоррена, главы оккупационных войск США в Германии Люциуса Клея.

Борис тут же запросил у Центра 10 000 долларов, чтобы вложить их в предвыборную кампанию республиканца Дьюи и тем самым укрепить их отношения. Коротков не спешил с ответом, но зато пообещал проспонсировать поездку в Ватикан.

24 сентября 1948 года Борис приехал с женой на 35-минутную аудиенцию к Пию XII: сперва они обсуждали Толстого и Достоевского, затем «страшную Россию сегодняшнего дня», с которой непременно должен бороться весь мир. Обсуждение антифашистского кинопроекта свелось к общим рассуждениям о том, что и в картинах Голливуда должно быть больше «всепобеждающей веры».

А в феврале 1949 года Морросы посетили Трумэнов в Белом доме. На закрытый семейный ужин Бориса с женой пригласила дочь президента, Маргарет, мечтавшая стать певицей и сниматься в мюзиклах, она искала у Бориса покровительства.

После этого Центр решил, что теперь Борис вхож в любые двери, и поручил ему составление новых досье, в том числе Аверелла Гарримана — бывшего министра торговли США, который координировал реализацию плана Маршалла и обсуждал с Борисом проект по созданию 12 короткометражных докфильмов о восстановлении послевоенной Европы (Моррос в итоге снял их вместе с сыном Ричардом).

Красный круг

В 1950-м на обратном пути из московского ресторанного тура Борис узнал от встревоженного Собла новость: в феврале британские спецслужбы арестовали выдающегося физика-теоретика Клауса Фукса; в годы войны тот работал в атомной лаборатории Лос-Аламоса и передавал секретные чертежи советской разведке. В Штатах аресты начались еще в 1948-м: в июле коммунистка Элизабет Бентли, координатор большой шпионской сети (с конца 1930-х до 1945 года она была последовательно информатором американской компартии, Коминтерна и Москвы, а в 1945-м начала сотрудничать с ФБР), рассказала HUAC, что Советы давно внедрились в американскую армию, флот и разведслужбу OSS. Спустя месяц Уиттакер Чамберс — бывший марксист и подпольный агент ГРУ, который после московских процессов стал ярым антикоммунистом, — подтвердил ее обвинения и сдал чиновника из Госдепа Элджера Хисса. В декабре того же года, через несколько дней после допроса в ФБР, выбросился из окна бывший сотрудник Госдепа экономист Лоренс Дагган. Позже Бюро, признав ошибку, реабилитирует его как преданного служащего Соединенных Штатов (впрочем, судя по рассекреченным в 1990-е документам, он и правда был информатором советской разведки).

В марте 1949-го Бюро арестовало сотрудницу министерства юстиции Джудит Коплон, служившую в архиве контрразведки и занимавшуюся учетом иностранных агентов. Выяснилось, что около четырех лет она работала на Москву. Коплон схватили, когда она шла на конспиративную встречу с Валентином Губичевым из ООН.

Собл, неоднократно встречавшийся с Губичевым, начал паниковать: над ним висела угроза не только пожизненного срока в федеральной тюрьме Ливенворт, но и внутренней чистки (Центру не нужен был человек, который мог сболтнуть лишнее). «Я никогда прежде не видел Собла таким нервным и нездоровым», — вспоминал Борис. Перед ним уже был не боец невидимого фронта, а без пяти минут дезертир: Собл собрался перевезти семью в Канаду и с головой ушел в личные дела. С января 1951-го он и вовсе перестал выходить на связь с Москвой. О его действиях Центр узнавал лишь от Бориса. С ним Собл, по всей видимости, искренне дружил, нарушая все мыслимые протоколы.

К дезертирству Собла подтолкнул не только страх. Опытный подпольщик, привыкший ютиться в убогих конспиративных квартирах, получавший за свою опасную работу скромный оклад в 150 долларов, не смог противостоять соблазну светской жизни, с которой его познакомил Борис. Обедая в элитных ресторанах, здороваясь со звездами шоу-бизнеса, он и сам захотел стать обычным капиталистом. В Канаду Собл собирался перевезти не только семью, он также хотел открыть там фабрику по производству щеток. Опыт в этой области у него был изрядный: еще в 1947-м на деньги Центра Собл купил аналогичное предприятие в Вербери, оно должно было обеспечивать прикрытие французским агентам Комитета. Собл даже нашел новых партнеров в Канаде, ему не хватало лишь стартового капитала (25 тыс. долларов), и он очень рассчитывал на финансовую помощь Бориса.

Центр же хотел, чтобы Собл не только предоставил отчет о своих последних действиях, но и вернул 30 тысяч, полученные на покупку фабрики во Франции, а также прибыл на встречу в Вену. Агенты Комитета собирались его допросить и, если потребуется, силой увезти в Советский Союз. Собл, разумеется, и не думал никуда ехать, и Моррос должен был на него надавить. Борис не очень-то стремился выполнять это задание — их дружба с Соблом была взаимной. В итоге летом 1954 года Борис просто сообщил Центру, что готов возглавить кольцо Собла, взяв на себя всех его агентов. Чтобы обнадежить начальство, он сказал, что совсем недавно получил новый паспорт, а значит, был вне всяких подозрений. Центр согласился, и Борис стал главным посредником в коммуникации с Москвой для нескольких агентов. Отныне все депеши, в том числе рукописные, проходили через него.

Вам CINERAMA!

В 7 часов утра в коридоре послышались шаги, кто-то подошел к номеру и стал барабанить в дверь, вертеть ручку. Не дождавшись ответа, гость сунул под дверь тонкий конверт и удалился. Борис сполз с постели — в конверте была телеграмма из Нью-Йорка с единственным словом: «CINERAMA». На тайном языке ФБР это был сигнал крайней опасности и приказ немедленно бежать. Борис тут же собрался в аэропорт и вылетел в Штаты рейсом компании Pan American. Очевидно, его раскрыли, но как? Сам Борис был уверен, что наводку дали Стерны.

25 января семь агентов ФБР в 6:30 ворвались в дом Соблов на West 78 Street. Семья паковала вещи, готовясь к срочному отъезду. Их отвезли в офис генпрокурора и обвинили в шпионаже. За 18 месяцев Собла допросили 120 раз. Он путался в показаниях, жаловался на провалы в памяти. Незадолго до суда, весной 1957 года, у Собла случился нервный срыв, его доставили в больницу Бельвью в Нью-Йорке, где он пытался покончить с собой. В итоге Джеку Соблу пришлось выложить все и даже сдать своего брата Роберта Соблена. Тот помогал с передачей документов из OSS и военной разведки, а также получал информацию от супругов Шпиц (они были физиками, работали в Нью-Мексико и тайно фотографировали военную базу, где проводились испытания атомной бомбы). В конце концов Собл выступил перед большим жюри и раскаялся в преступлениях, совершенных против США.

Отбыв 5 лет в федеральной тюрьме Левисбург, Пенсильвания, Джек Собл вышел на свободу в 1965 году и вместе с колумнистом Джеком Лотто опубликовал серию оправдательных статей в New York Journal American «Как я шпионил на красных». Он утверждал, что в начале 1930-х чекисты, воспользовавшись отлучкой Миры в СССР (она поехала навещать родственников), начали его шантажировать, и он был вынужден пойти на сотрудничество, чтобы спасти жену и сына (что-то похожее он говорил и на допросах). До своей смерти в 1968 году он работал рядовым бухгалтером.

ФБР также арестовало племянника Собла Илью Уолстона и его правую руку Джейкоба Элбема, специалиста по фальшивым паспортам. Элбему дали 5 лет, Уолстону — год условно, поскольку его психическое здоровье давно пошатнулось и он отошел от дел. Роберт Соблен, отказавшийся сотрудничать со следствием, в августе 1961 года был приговорен к пожизненному заключению. Во время рассмотрения апелляции он был выпущен под залог в 100 тыс. долларов и тут же сбежал в Израиль. Но Бен-Гурион лично велел отказать Роберту в гражданстве — формально на том основании, что он въехал в страну по фальшивому канадскому паспорту. Соблена депортировали обратно в Штаты транзитом через Лондон. Не добившись и там политического убежища, он покончил с собой.

Эпилог

Как и Собл, Борис понимал, что его единственный способ спасти (правда, не жизнь, а репутацию) — это прикинуться жертвой большевизма.

Как только Минюст США в феврале 1957 года открыто признал Морроса двойным агентом, работавшим на ФБР, он тут же стал главным ньюсмейкером страны. «Человек, который обдурил Кремль», «Великий американец» — так о нем отзывались в прессе. Chicago Tribune заказала Борису десять колонок с подробным автобиографическим отчетом о своей жизни, начиная с детства за чертой оседлости.

В августе 1957 года Моррос был на шоу Эда Салливана, известного американского телеведущего, с которым познакомился еще в 1930-е. Тогда Борис дал ему небольшую роль в одном из водевилей на сцене кинотеатров Paramount.

На основе этой серии Борис в 1959-м выпустит автобиографию «My Ten Years as a Counterspy», ее под его диктовку строчил Чарльз Сэмуэльс, нью-йоркский газетчик и гострайтер, писавший мемуары за кинозвезд. В ней Борис, правда, осторожно умолчал о самых невероятных фактах своей биографии, известных, впрочем, ОГПУ (и нам благодаря сохранившимся протоколам спецслужбы). В конце 1940-х Центр решил все-таки составить подробное досье на своего агента и прислал в Женеву сотрудника, которому Моррос сочинил удивительную легенду, в которой вымысел до сих пор трудно отделить от правды. В частности, он утверждал что в 1903 году поступил в Петербургскую консерваторию, где его учителями были Римский-Корсаков и Александр Глазунов, а сокурсниками — Сергей Прокофьев и Яша Хейфец. Во время учебы давал уроки юному Григорию Пятигорскому, а по окончании организовывал концерт к 300-летию дома Романовых, работал ассистентом главного дирижера Мариинского театра Эдуарда Направника, музицировал на семейных ужинах царской семьи и был тапером, пока Николай II с женой и детьми смотрел немые фильмы. На одном из придворных балов в Царском Селе Борис якобы познакомился с Распутиным, и тот подарил Борису янтарные четки.

В апреле 1960 года Борис приехал в Даллас рекламировать фильм «Человек на веревочке» и дал интервью местному телеканалу. Играя роль жертвы большевизма, он был вынужден повторять алармистский вздор про коммунизм как главную угрозу Америки.

После 1917 года новая власть отправила Бориса на юг: сначала он руководил музыкальными училищами в Полтаве и Екатеринославе, позже был инспектором военных оркестров на Юго-Западном фронте, а затем то ли в 1919-м, то ли в 1921-м (тут показания путаются) сбежал из России в Азербайджан. В Баку советская власть назначила Бориса председателем рабиса. Он участвовал в первом съезде народов Востока (состоялся в Баку в сентябре 1920 года), где познакомился с главой компартии Азербайджана Сергеем Кировым, а также с главой местного ЧК Лаврентием Берией. И, кстати, этот факт — чистая правда. Когда в апреле 1940 года энкавэдэшники спросили Берию о Борисе, тот ответил, что прекрасно помнит его; через товарища Мороза, мол, «вывозили нефть и ввозили сахар». Однако никаких документов, подтверждающих эту легенду, в архивах «Азнефти» спецслужбы не нашли. Из Баку Борис бежал в Константинополь, где якобы присоединился к театральной труппе Никиты Балиева «Летучая мышь». На одно из представлений явился Морис Пелле, верховный комиссар Франции в Константинополе. Через него-то Борис будто бы и получил нужные бумаги для иммиграции.

Права на экранизациют автофикшена Моррос тут же продал Columbia Pictures за 125 тыс. долларов, ему также было гарантировано 22% от бокс-офиса и 11% от телепроката. Картина «Человек на веревочке», снятая Андре де Тотом (и сильно перевиравшая фактуру книги), вышла в 1960-м. Главного героя (в фильме его зовут Борис Митров) сыграл Эрнест Боргнайн, звезда второго плана, когда-то взявший актерский «Оскар» за мелодраму «Марти».

После «Человека на веревочке» у Бориса было полно творческих планов. Еще в 1940-е он мечтал об экранизации «Лисистраты» с Клодетт Кольбер в главной роли, которую он хотел сделать с режиссером Рубеном Мамуляном. Кроме того, он планировал снять байопик О. Генри American Vagabond с Дугласом Фэрбенксом — младшим (даже нанял сценариста и начал кастинг, но дело заглохло), а также экранную версию «Кармен» с итальянским дирижером Артуро Тосканини. В 1960-е были новые идеи: он собирался в очередной промотур со своей книгой и планировал снять в Европе телесериал про нобелевских лауреатов (проект был приурочен к 60-летию премии). В 1961-м купил права на нон-фикшен французского журналиста Жака Феррана про Альфреда Нобеля и подписал контракт с двадцатью учеными из Европы, которые должны были стать героями шоу.

Кроме того, он активно занимался Мороптиконом — оригинальной технологией 3D- проекции. Борис купил патент на него еще в 1953 году и открыл оптическую фирму в Вене. С применением этой технологии, аналогичной современной (для разделения изображения для разных глаз использовался не цветной фильтр, а поляризация), фантаст Джек Арнольд снял в 1954 году хоррор «Тварь из Черной лагуны».