В российский прокат вышла драма «О, Канада». Это 23-й и, возможно, последний фильм классика Нового Голливуда Пола Шредера, который показывали в основном конкурсе Канн. Ричард Гир тут играет вымышленного великого документалиста, который прямо перед смертью дает откровенное и печальное интервью о своей жизни. Впечатлениями от речи этого ненадежного рассказчика делится Михаил Моркин.
Михаил Моркин
Киножурналист
Прославленный канадский документалист Леонард Файф (Ричард Гир) умирает от рака в своем монреальском поместье. Перед смертью он соглашается дать откровенное интервью о своей карьере дуэту документалистов, Диане и Малкольму (Виктория Хилл и Майкл Империоли), его бывшим ученикам. Разговор он преподносит как подарок третьей жене Эмме (Ума Турман), однокурснице Дианы и Малкольма. Однако вместо того чтобы разбирать свои великие политические фильмы, Леонард решает разрушить легенду, согласно которой он в конце 1960-х сбежал из США в Монреаль из-за жесткой антивоенной позиции и угрозы призыва во время Вьетнамской войны. Оказывается, Файф, в своих работах настаивающий на абсолютной правде, годами врал о собственной молодости, бросил в Америке жену с ребенком и никогда не общался с единственным сыном.
«О, Канада» — новый фильм Пола Шредера, сценариста «Таксиста» и «Бешеного быка», теоретика кино, едкого киноблогера и мастера историй об одиноких мужчинах, ведущих дневники. Но камерная разговорная драма по роману Рассела Бэнкса не похожа ни на «Дневник пастыря», ни на «Холодный расчет» или «Тихого садовника», которые сам кинематографист в шутку обозначает как трилогию «Мужчина в комнате».
В этой элегии нет ни криминальных сюжетов, ни саспенса (хотя в какой-то момент перед зрителем ставится загадка: что из рассказанного героем правда, а что все же порождение угасающего рассудка?). Зато есть размышления о бессмысленности жизни, неотвратимости смерти, устройстве памяти и природе кинематографа. Это бесконечно печальное, даже депрессивное кино, в котором, правда, временами находится место и фирменному шредеровскому сарказму, и неожиданной для автора сентиментальности. Неудивительно, ведь 78-летний Шредер задумал кино после того, как сам едва не умер от последствий ковида, а его старый друг Бэнкс заболел раком (в 1997-м Шредер снял неонуар «Скорбь» по одноименному роману писателя).
Шредер играет с флешбэками, цветовыми палитрами и соотношениями сторон экрана, чтобы показать, как, вспоминая свою жизнь, Файф под влиянием сильных лекарств то и дело теряет ясность мышления. Некоторые сцены из прошлого Файфа, где его играет звезда «Эйфории» Джейкоб Элорди, сняты в черно-белом формате. Другие, наоборот, полны цвета, а картинка в них растягивается до широкоэкранной. Повествование, как память умирающего героя, скачет между разными периодами его жизни, сбивая с толку его самого, слушающих его документалистов и, собственно, зрителей. Горькая ирония в том, что Файф, искренне желая исповедоваться и рассказать правду, оказывается типичным ненадежным рассказчиком. Так, иногда во флешбэках вместо Элорди молодого героя изображает Гир, а Ума Турман вдруг появляется в образе жены друга молодого Файфа, которая приходит сделать ему хенджоб посреди холодной сельской ночи.
Видимо, Шредер недолюбливает документалистов. Мы мало что узнаем о фильмах Файфа, а то, что видим, выглядит довольно беспомощно. Герой хвалится, что у него есть канадские кинонаграды «Джемини» и «Джини», а в ответ ученица Диана обиженно напоминает, что вообще-то ее с Малкольмом наградили «Оскаром». Учитель тут же назовет их док о Чернобыле «дерьмом». Кстати, Файфа чтят за изобретение девайса, который позволяет героям одновременно смотреть в камеру и видеть глаза режиссера. В реальности машину под названием «Интерротрон» изобрел классик документалистики Эррол Моррис, получивший «Оскар» за «Границы дозволенного».
Впрочем, Шредер не только журит своих документалистов за самомнение и напыщенность, но и показывает реальные моральные дилеммы, с которыми они сталкиваются в процессе работы. Например, Малкольм не остановит запись, когда Файф начнет рассказывать о себе слишком интимные вещи, и, несмотря на протесты Эммы, подложит ему в комнату крошечную камеру, чтобы запечатлеть последние минуты жизни героя. Кроме того, Шредер наглядно демонстрирует, что в документальном кино нет правды. И не только из-за ненадежности рассказчика (возможно, это камень в огород Клода Ланцмана, построившего свой метод на безусловной объективности свидетеля, правда не одного, а десятков), но и из-за возможностей манипуляций, которые дает монтаж.
Увы, тем зрителям, что придут смотреть на человеческую драму, а не думать о правде в доке и постдоке, может быть скучновато. Переусложенная структура мешает подключиться к главному герою, о котором, по сути, сам Шредер мало что рассказывает. И это не вина Ричарда Гира — актер убедительно изображает ослабленного и полного сожалений старика на смертном одре, хотя флешбэк-эпизоды с разбором эссе Сьюзен Зонтаг доказывают, что в нем по-прежнему много витальности. Проблема в том, что тайна экзистенциальной трагедии героя так и останется нераскрытой: почему документалист вдруг пришел к выводу, что впустую прожил годы, к финалу он так и не проговорит это прямо.
Все это, впрочем, не недостатки, а особенности картины. «О, Канада» — один из тех фильмов, которые долго не отпускают после просмотра. Во время которого можно и немного вздремнуть под меланхоличные и нежные кантри-баллады, написанные для саундтрека лоу-фай-музыкантом Phosphorescent.