Франсуа Озон — о том, что же на самом деле случилось осенью

Время действия нового фильма Озона действительно только осень, точнее, несколько осенних сезонов разных лет. В первую веселая пенсионерка Мишель (Венсан), живущая в буколической французской провинции, случайно (или нет?) травит сатанинским грибом противную дочку (Людивин Санье). Затем сын закадычной подруги Мишель, недавно вышедший из тюрьмы громила Винсент, навещает плохую дочку в Париже, после чего та случайно (или нет) падает с балкона. Дальше — больше. В прошлом Мишель обнаруживаются некоторые компрометирующие обстоятельства, объясняющие ее вечные ссоры с дочкой. Тем временем покойная начинает являться матери в виде призрака, раз за разом все более благожелательного. Но что значит все это нагромождение жанров и загадок под оболочкой размеренной деревенской прозы? Откуда такое пристальное внимание к жизни старушек? И виновна ли Мишель?

— Есть мнение, что кино не интересуют люди за восемьдесят.

— Это факт.

— А почему вы заинтересовались?

— А я вообще всегда любил снимать стариков. И, на мой взгляд, сейчас пришло время их наибольшей видимости — и в кино, и обществе. Стариков больше потому, что мы рожаем детей все меньше. Параллельно существует культ женской молодости. То есть неприятие, а порой и полная непереносимость такой естественной вещи, как старение. А я хотел показать пожилых актрис, не увлекающихся эстетическими процедурами и хирургией и все равно красивых в 80 лет.

Также меня интересовала их повседневность. Из чего состоит жизнь пожилого неработающего человека? Из каких деталей? Ритм жизни пожилой женщины — вот то, что я хотел уловить. И это правда, что у нас нет привычки к подобным зрелищам.

— Вы сказали про культ молодости — я сразу вспомнила «Субстанцию».

— Мой фильм о том же, только наоборот. Мне очень понравилось, что эта режиссерка (Корали Фаржа — Прим. ред.) доводит все до абсурда, сгущает краски и рассуждает о проблеме старения в фарсовом, комическом ключе. Ее картина — большая, серьезная удача.

— Ну, у вас зачин тоже довольно комедийный, хотя и несколько зловещий…

— Не поверите, я писал сценарий по мотивам реальной истории, случившейся в моей семье. Эдакий семейный анекдот. Когда я был маленьким, у меня была тетушка, которую я обожал. Однажды она устроила ужин, перед этим насобирав в лесу грибов. И они оказались ядовитыми! После этого ужина все заболели. А кто-то даже попал в больницу. Все, кроме нее, потому что сама она эти грибы не ела! Я был в восторге от этой истории. Она вдохновила меня описать историю Мишель, пенсионерки-отравительницы, делающей это то ли нарочно, то ли случайно.

— Вот это тетя! И семья правда думала, что она хотела всех убить?

— Никто не умер! Но что еще мы могли думать? Поскольку я был маленьким, то вообще был в восторге: гениально, тетушка придумала отличный способ расправиться сразу со всеми!

— У нее были на то причины?

— Будем считать, что она ошиблась! (Задумывается.) Ну, я надеюсь, что ошиблась.

— Вы до сих пор не уверены? И зритель вашего фильма до конца не будет ни в чем уверен?

— Так и есть!

— М-м-м… Вы оставляете пространство для интерпретаций, но все же разными способами намекаете, что ваша героиня вполне могла бы убить собственную дочь. При этом не перестаете ею любоваться.

— А мне интересно показывать без осуждения разные способы взаимодействия людей с реальностью. Мишель в исполнении Элен Венсан интересна и симпатична мне — в первую очередь тем, что она умеет справляться с чувством вины. В то время как ее подруга Мари-Клод (Жозиан Баласко) с ним живет и умирает. Мишель находит в себе силы не тонуть в этой вине, идти дальше. На какие-то вещи она закрывает глаза, что-то предпочитает оставить, как говорится, под ковром, но это ее способ выжить, и другого у нее нет. Она понимает, что ей осталось недолго, и хочет насладиться последними годами своей жизни и общением с внуком, которого любит.

— А как же заповедь «не убий»?

— За моралью идем в церковь. А если идем в кино, то размышляем и задаем вопросы. И моя цель была в том, чтобы вы, зрители, подумали: а что бы я делал на ее месте? А еще мне нравится мысль, что за любым образом доброй бабушки всегда прячется гораздо более сложный человек. Мне вообще неинтересно черно-белое. Мне интересно показывать людей сложными. В общем, я здесь как Достоевский в каком-то смысле.

— Но у Достоевского за преступлением следует наказание.

— А я не мыслю в категориях «морально» и «аморально». Я разрешаю зрителю самому занимать стороны. Одним она покажется преступницей, другим — святой, и я добиваюсь именно этого — вариативности трактовок. Неинтересно, кто хороший, а кто плохой. Интересны противоречивые и сложные.

— Ок, а вот сын Мари-Клод, Винсент — он убил героиню Людивин Санье или нет? Или вы тут тоже сами не уверены?

— Вообще-то, изначально я написал сценарий, где рассказал всё. Я-то знаю, что случилось на этом балконе. А уже потом принял решение не показывать всего случившегося. Меня интересуют психологические нюансы, взаимоотношения между людьми. А еще мне интересно рассказывать историю, часть которой происходит за кадром и не видна зрителю. Я в своих мизансценах не показываю всего, а предлагаю зрителю допридумать собственный фильм. Очень люблю интерактив, игру. Часто зритель воображает себе что-то еще похуже, чем то, что я придумал.

— А в какой момент вы приняли это смелое решение — оставить зрительское напряжение без разрядки, буквально без сладкого?

— Ну сразу же, когда писал сценарий. А потом еще в процессе монтажа решил вырезать еще несколько вещей. Не нужно объяснять то, что и так поймут. Сегодняшний зритель очень образованный и насмотренный. И сам себе режиссер. Я решил делать фильм для умного зрителя.

— Раз уж мы упомянули Достоевского, есть еще одна достоевская тема — секс-работа. Очевидно, что вы, как и Фёдор Михайлович, против ее стигматизации.

— Я, как уже сказал, далек от суждений, что такое хорошо, а что плохо. Я люблю своих героинь. Это женщины со сложным прошлым, которым пришлось заниматься секс-работой и в итоге удалось с этим покончить. Это занятие не было их выбором. Часто люди занимаются этим по экономическим причинам. Женщины в обществе находятся в уязвимом положении, у них нет полной свободы, они часто действуют под давлением обстоятельств. Поэтому, я, конечно, отношусь к ним как к жертвам. Вряд ли они мечтали превратить секс в работу, вряд ли вообще кто-то об этом мечтает. Их прошлое объясняет сложности в отношениях с детьми.

— Меня удивили такие сильные страдания дочери Мишель по поводу прошлого матери. Откуда такое ханжество?

— Так а отношение к секс-работе в обществе не изменилось. Никто не будет счастлив сказать: «Моя мать — секс-работница». Никто не будет этим гордиться. Это слишком сложные вещи. Перед съемками я проводил очень много опросов. Как бы вы себя чувствовали, если б ваша мама занималась секс-работой? Как это выглядит для ребенка? Есть дети, для которых этот факт был бы непереносимым. И которые отреклись бы от своих матерей. А есть те, кто понял бы и попытался помочь им из этого выйти.

Мне было важно, чтобы зритель сначала подумал: ого, какая ужасная дочка. А дальше по мере развития сюжета мы всё больше понимаем, из-за чего она ведет себя так. И наши суждения меняются. Это то, что я больше всего люблю, делая кино, — управлять эмоциональной реакцией зрителя, менять ее. По-моему, в кино самое интересно — это давать элементы как части пазла, чтобы мы постепенно его складывали.

— Но дочь же должна понять мать как женщина.

— Мне вообще кажется, что отношения матери и дочери всегда сложные. (Смеется.) Иногда даже не требуется такого прошлого. Я специально обсуждал эту тему с большим французским психоаналитиком. И вот он убежден, что отношения «мать/дочь» самые невротичные.

— Песня «Любим ли мы живыми» Франсуа Валери, звучащая у вас в фильме, заставила меня подумать о том, что люди вообще могут любить только мертвых. С мертвыми проще.

— Гораздо легче, чем с живыми, так и есть! Мишель больше любит свою дочь после ее смерти! Она предпочитает ее мертвой, когда та призрак! А сложность состоит в том, чтобы любить, когда они живы.

— То есть невозможно любить людей?

— Очень, очень сложно.

— А вы — вы любите людей?

— Ну, стараюсь. Но, что касается семейных отношений, подозреваю, что существует много неврозов, в которых любовь замаскирована под другие вещи.

— Актрисы обычно не появляются в ваших фильмах дважды. Но вот повтор: Людивин Санье.

— Не просто повтор — это наш с ней четвертый фильм! С ее появления в «Каплях дождя на раскаленных скалах» прошло 24 года. Но известной она стала, кстати, после «Восьми женщин». Спустя четверть века передо мной совершенно другой человек. От бимбо из «Бассейна» до взрослой женщины-матери. По-моему, одна из прекрасных вещей, которую дарит нам кино, — наблюдать чье-то взросление.

Но делать фильмы — это сбегать от реальности. Ты отключаешься от всех этих мыслей о войнах и изменении климата, замыкаешься в пузыре и полностью концентрируешься на воображаемой реальности.

— Никакого трудоголизма?

— Нет! Только страсть. Я люблю делать фильмы.