Анна Меликян в отечественном кинематографе доказывает, что радикальное авторское кино в обход всех соответствующих стереотипов может быть любимо широкой публикой. Герои, точнее, героини ее фильмов (в центре кинематографической вселенной Меликян в первую очередь женщины), — наследницы блаженных Ларса фон Триера. Они, посланницы иных миров, персонификации невинности и добра, должны напомнить землянам, что мир спасет только любовь. Здесь можно вспомнить еще и «Пятый элемент» Люка Бессона, где подобный подвиг осуществляла героиня Миллы Йовович.

Часть I

Анна Меликян: Ань, а сколько уже прошло — полтора года, да, со съемок?

Анна Михалкова: Да, полтора года.

Меликян: Ну да, мы начали снимать 26 февраля 2022-го. Снимали февраль, март… Ты помнишь вообще это?

Михалкова: Нет, уже нет. Я сложно это вспоминаю. Все так странно, что съемки совпали с таким напряженным моментом. Когда я смотрю на фото из фильма или с площадки, мне кажется, как будто это было уже не со мной.

Меликян: Ты заметила, как это время, в котором мы оказались и снимали кино, как оно изменило изначальный замысел и сценарий, как он стал совершенно другим и как наше эмоциональное состояние, в котором мы все тогда находились, повлияло на то, каким в итоге стал этот фильм? Я раньше никогда не задумывалась о том, насколько сильно мое кино связано с моим внутренним состоянием в момент съемок.

Михалкова: Когда есть серьезные работы, они всегда начинают сами диктовать какую-то свою историю. Так бывает, когда кино само выбирает и свое изображение, и свою интонацию, и глубину и достоверность. И в этот раз так и было.

Меликян: Ты как-то сказала, что этот фильм тебя изменил. Что ты имела в виду?

Михалкова: Ну, мне вообще наша работа интересна именно с точки зрения познания себя.

Меликян: Это понятно, но что-то есть, что связано именно с этим фильмом? Вот я знаю, как это у меня сработало.

Михалкова: Как?

Меликян: Знаешь, так удивительно, что я назвала фильм «Чувства Анны», и это слово — «чувства» — вдруг стало самым главным в этот период, пока я работала над фильмом. У меня же, как и у тебя, очень много рацио, а здесь вдруг начался период, когда я стала доверять чувствам и принимать решения, исходя только из интуиции и не опираясь на разум, даже иногда вопреки ему. То есть разум говорит одно, а я делаю так, как чувствую, и до сих пор так. Конечно, я связываю это с фильмом. А у тебя как?

Меликян: Я, кстати, на площадке была очень удивлена, как ты смотришь на себя на фотографиях. Я помню, принесла тебе показать очень красивые фотографии с тобой. Так вот, ты смотрела сама на себя со стороны как на другого человека. Ты почему-то с собой это не ассоциировала. И ты говорила: «Да, какая она красивая». Но ты не соединяла ее с собой. Что это такое? Это непринятие себя или это такое четкое разделение «я» и персонажа?

Михалкова: Конечно, я разделяю эти вещи, потому что иначе просто можно сойти с ума. Но и еще, наверное, интересно то, что мне гораздо проще не оценивать себя со стороны, и лучше я буду удивляться, как я красива в кадре, чем наоборот.

Меликян: Какие у тебя на протяжении жизни отношения со своей внешностью? Как ты саму себя воспринимаешь?

Часть II

Меликян: Ты считаешь себя красивой? Тебе нравится твое отражение в зеркале? Стоишь ли ты голая перед зеркалом? Я вот очень люблю танцевать голой перед зеркалом. Ты так делаешь?

Михалкова: Нет, мне не нравится. Я стараюсь как-то избегать этих моментов встречи с собой.

Меликян: Ань, ну в кино тебе не удалось этого избежать.

Михалкова: Это ужас.

Меликян: Поговорим об этом?

Михалкова: Нет.

Меликян: Давай поговорим. Надо заманить зрителя на кино. Скажем, что там есть обнаженная сцена.

Меликян: Но у меня только один вопрос: как ты на это согласилась?

Михалкова: Я была уверена, что ты это вырежешь.

Меликян: Я тоже была уверена, потому что мы с тобой договорились, что я смонтирую, ты придешь, посмотришь, и, если тебе не понравится, я все вырежу. И я с ужасом ждала того дня, когда ты придешь и мне придется потом вырезать. А ты посмотрела в половину глаза эту сцену и потом тихо сказала: «Ничего не меняй». Ну вот я хочу тебе сказать, что ты просто герой. Таких мало.

Михалкова: Не знаю, я еще не начала думать о последствиях этого всего, но просто у меня нет ощущения, что это я, понимаешь?

Меликян: Да, это разделение на «ты» и персонажа. Еще меня удивило, что ты никогда не несешь личного.

Михалкова: Да, никогда не подкладываю.

Меликян: Там, где надо заплакать, актеры обычно вспоминают какую-то личную или трагическую историю. Ты никогда этого не делаешь, ты всегда персонаж, ты придумываешь, отчего может заплакать персонаж. Так?

Михалкова: Есть разные техники у каждого артиста, но, к примеру, метод, который очень активно пропагандирует Чаббак, — я его вообще не воспринимаю, для меня в этом есть нездоровье; ты должен все время вытаскивать свои травмирующие воспоминания.

Меликян: А ты хотела бы это поменять? Чтоб твоя жизнь была полна страстей?

Михалкова: Ни за что.

Меликян: То есть получается, что у тебя параллельная страстная жизнь в кино и тебе этого достаточно?

Михалкова: Мне достаточно экранных страстей, и совершенно не хочется переносить их в жизнь. Но те выводы, которые я делаю через персонажей, для моей собственной жизни очень важны. А у тебя как?

Часть III

Михалкова: Но при этом у тебя одна тема — это исследование чувств, любви.

Меликян: Но мне просто кажется, что это действительно главная тема, и если взять любую другую и начать ее раскапывать, то внутри нее возникнут вопросы любви или нелюбви. Безусловно, это моя тема, и феномен любви — то, что меня всегда интересовало. Я никогда не была, к примеру, социальным режиссером.

Михалкова: Насколько у тебя вымышленный мир поднимается над реальностью?

Меликян: Ты понимаешь, он для меня не является вымышленным. Для меня эти миры более настоящие, чем те, в которых мы живем. Может, поэтому мне в чем-то проще, потому что я как будто над окружающей действительностью, особенно в те периоды, когда ты придумываешь; реальная жизнь вообще отступает. Поэтому очень часто бывает, что проблемы реального мира узнаешь, когда все уже ударило. Как это было в феврале прошлого года, когда я даже не поняла, что произошло, потому что я была внутри фильма, была выключена из информационного поля. Можно, конечно, сказать, что это бегство от реальности, но я считаю это спасением.

Михалкова: Насколько то, что ты представляешь во время работы над сценарием, совпадает с тем, что получается в конце?

Меликян: Это очень интересно. Вообще, может казаться, что снимаешь про одно, а ответ, о чем это было, может прийти вообще спустя много лет. Как будто это происходит помимо тебя, ты просто проводник, ты предоставляешь свои инструменты, и дальше через тебя проходит та информация, которая должна пройти. Выступаешь посредником, потому что должен что-то выдать, но до конца не знаешь что.

Михалкова: Вот интересно, что такое искусство в этом смысле.

Меликян: Магия. Поэтому нас всех туда и манит. И мы не представляем уже своей жизни без этого. Ты бы вот могла соскочить?

Михалкова: Я не знаю. Нет, наверное. Это такая часть моей жизни, она вплетена в канву моей жизни. Это не про то, что я не могу жить, когда не играю — нет, конечно, не про это. Для меня это состояние — оно очень мое.

Меликян: Но ты, кстати, очень нетипичная актриса: в тебе вообще нет ничего актерского. Я тебя, если честно, не воспринимаю как актрису.

Меликян: Потому что все-таки люди, которые занимаются актерской профессией, изменяются. Как и любая профессия, она откладывает отпечаток на человека. У тебя этого нет. Не похоже, Аня, что ты актриса.

Михалкова: Мне это нравится. Не в том смысле, что я какая-то уникальная. Просто это какая-то часть жизни, которая у меня существует ровно по расписанию.

Меликян: Поработала и вернулась, да? Как тебе удается не тащить это домой?

Михалкова: Это принципиальная позиция. И потом, у меня очень хорошо развито чувство юмора и самоиронии. Если ты серьезно начинаешь относиться к тому, что ты делаешь, то все, это конец. Это труд, просто труд, который иногда бывает более удачным, иногда менее, но он требует ежедневной практики, ежедневного сосредоточения.

Меликян: Как ты думаешь, вот мы сняли кино, кому вообще это кино нужно? Будут ли его смотреть? Будет ли оно нравиться?

Михалкова: Ты знаешь, с этим кино очень странная вещь: мне абсолютно все равно, кому оно понравится и не понравится. Оно такое мощное воздействие имело на меня, что мне совершенно неважно, что скажут. Даже если скажут, что это очень плохо, меня это не заденет, потому что оно выполнило огромную функцию, для меня это завершенная история уже. Мне в первый раз в жизни все равно. Я знаю, что оно далось такими усилиями, большим сложным переживанием, для меня оно уже выполнило свою задачу. Это та ситуация, когда ты абсолютно спокоен за результат, как бы его ни интерпретировали.

Меликян: А еще хотела спросить: ты заметила, сколько людей с эзотерическими способностями мы за это время узнали, как только сняли кино про героиню, которая слышит космос?

Михалкова: Да, конечно, вселенная всегда подкидывает то, о чем ты думаешь.

Меликян: Ну, меня-то это все притягивает очень, все, что недоказуемо, необъяснимо, непознанно. Эта сфера какая-то бездонная.

Михалкова: Да, к тебе все время будет это приходить и говорить, что ничего в этом понять нельзя. Логику ты не найдешь.

Меликян: Логику сложно вообще найти. Меня завораживает устройство мира — что это за компьютер такой, который все придумал? Я чувствую, что меня ведут, как будто кто-то держит за руку и ведет во всем — просто на каждом шагу, на каждом светофоре. И вот думаю, сколько же людей в мире, и ведь ведут каждого, просто не все это понимают. И, когда надо, нас переплетают, когда надо — разделяет океан, происходят невероятные события. Меня, конечно, завораживает это.

Михалкова: Восхищаешься, с одной стороны, тем, как устроен мир, его совершенством, а с другой стороны, поражаешься его несовершенством. Дуальность во всем.

Меликян: То, что мы сняли фильм про космос, — это как будто только начало. Все космическое сейчас привлекает меня намного больше, чем земное, и чем дальше, тем больше. От земного, если честно, хочется закрыть глаза и убежать и смотреть только на звезды.