Тодд Филд вернулся после 15 лет молчания — со сложным (даже слишком) кинопортретом женщины-дирижера, сильной до токсичности крысиного яда.
Станислав Зельвенский
Критик Кинопоиска
Полна забот жизнь Лидии Тар (Кейт Бланшетт), всемирно известного дирижера, руководителя Берлинского филармонического оркестра. Готовится запись симфонии Малера; уходит в печать книга; наконец, Лидии надо заменить пожилого помощника, доставшегося в наследство от предшественника, — возможно, на Франческу (Ноэми Мерлан), расторопную персональную ассистентку. Оркестру нужна виолончелистка — кажется, подойдет Ольга (Софи Кауэр), молоденькая русская. Покровительство, которое Тар оказывает привлекательным девушкам, хорошо заметно коллегам, в особенности концертмейстеру Шэрон (Нина Хосс), вместе с которой Лидия воспитывает в Берлине приемную дочь. Все привыкли закрывать на поведение героини глаза, но от американской экс-протеже по имени Криста, с которой Лидия насмерть рассорилась, приходят все более тревожные сигналы.
Многое в «Тар» становится понятно только на втором просмотре — может быть, слишком многое, и может быть, это то единственное, что уместно поставить этому блестящему фильму в вину. Дело вовсе не в каких-то непостижимо сложных материях, а в том, как режиссер Тодд Филд (который поставил две захваленные драмы «В спальне» и «Как малые дети» и замолчал на 15 лет) преподносит нам информацию, понемногу разбрасывая крошки, и то спрессовывая целые сюжетные линии в обрывки фраз, то оставляя на самом видном месте дразнящие многоточия. Слова из разных частей фильма лишь постфактум складываются в целые фразы, как имена героинь — в обидные анаграммы. Это материал вызывающей интеллектуальной плотности; триллер самого парадоксального свойства.
Подобно своей предположительно гениальной и несомненно несносной героине, Филд — слегка позер и сразу заставляет зрителя понервничать. Первые пять минут отданы под изнурительно подробные «финальные» титры на черном фоне и несколько реплик, которые прояснятся лишь много позже. Затем мы добрых десять минут наблюдаем за интервью, которое берет у Тар знаменитый автор «Нью-Йоркера» Адам Гопник. Потом она с видимым удовольствием разговаривает в коридоре с восторженной поклонницей-журналисткой. Потом в ресторане — со спонсором и коллегой в одном лице (Марк Стронг в претенциозном паричке), который мечтает заглянуть в ее конспекты. И, наконец, на мастер-классе в Джульярде Лидия с чувством размазывает по полу студента, который сообщает ей, что как небелая пангендерная персона он принципиально игнорирует Баха.
Иначе говоря, первые 40 минут фильма Филд знакомит нас с Лидией с помощью не действия, как вроде бы положено в кино, а четырех длинных диалогов, смонтированных встык. Факты: ученица Бернстайна, лауреатка EGOT (Emmy, Grammy, Oscar, Tony). Лесбиянка. Полиглот. Модница. Над фамилией Тар нависает пижонское «острое ударение»; может быть, венгерка (ответ, как всегда, тут — перевернутыми буквами внизу страницы)? Впечатления: остроумные, глубокие, превосходно отрепетированные реплики на сцене. Почти наивный флирт с фанаткой. Полуделовая встреча, на которой она не считает нужным скрывать презрение к собеседнику. И, наконец, шоу на мастер-классе, где Лидия, права она или нет, очевидно злоупотребляет своей сильной позицией.
Что из этого настоящее лицо, а что — маска? Чем лучше мы узнаем героиню, тем меньше имеем оснований ей доверять: она врет без передышки — от мелочей вроде «никогда не читаю рецензий» (вырезает и складывает в архив) до куда более серьезных вещей. Тар — деспот, контрол-фрик, манипулятор, сноб, окруженная, по ее любимому выражению, «роботами»; в смешной и немного страшной сцене она угрожает маленькой немецкой девочке, обижающей в школе ее приемную дочь.
Но дирижерская палочка врать не может. И мы плавно переходим к животрепещущим вопросам культуры отмены, спроецированным на элегантный профиль Кейт Бланшетт (самая насыщенная ее роль со времен «Жасмин», а может быть, и вообще). Где заканчивается личность и начинается работа? Что можно стерпеть от большого таланта? Поскольку дело в основном происходит в Берлине, помимо Баха и Малера, предположительно третировавших жен, в светских разговорах всплывают то послевоенная денацификация, то, например, частные проступки Шопенгауэра.
Тар не Бах, но и времена другие. Шопенгауэр, как сообщает героине ее старый испорченный наставник, соотносил мудрость человека с его чувствительностью к шуму. Лидию начинает преследовать шум и метафорический (шум в прессе, например), и буквальный. В квартиру проникают тихие, но назойливые звуки неизвестного происхождения. Среди ночи сам собой запускается запертый в шкафу метроном. На пробежке в парке Тар слышит истошные женские крики. В окружающем ее стерильном воздухе материализуется непонятная, слегка сюрреалистическая, но несомненная угроза.
Спасением могла бы стать тишина, но она Лидии только снится. Музыка — это время, как говорит сама Тар, и движение, как объясняет из старенького телевизора Леонард Бернстайн: когда и куда от нее бежать? Как в дурном анекдоте, Лидия, уходя с работы, повсюду видит оркестр: хоть у дочки на полу собранный из игрушек («Все не могут дирижировать, это не демократия», — не забывает уточнить мама), хоть в сомнительном массажном салоне.
«Тар» — не #MeToo и не анти-#MeToo, это взрослый фильм, который приглашает зрителя думать, а не объясняет ему, что к чему; такая редкость сегодня. Здесь слышно эхо Михаэля Ханеке (причем не столько «Пианистки», сколько, например, «Скрытого»). Такую картину наверняка мечтал бы снять Андрей Звягинцев. Тодд Филд — настоящий виртуоз и вдобавок человек с чувством юмора, в отличие от упомянутых коллег. Рафинированную героиню Кейт Бланшетт фильм среди прочего сравнивает с крокодилами, сбежавшими со съемочной площадки «Апокалипсиса сегодня» на Филиппинах: «Они выживают».