Пахом о Пахоме: «Я убедительно создаю образ своей личной шизофрении»

Пахом (Сергей Пахомов) не нуждается в представлении. Телезрители страны отлично помнят его феерические выходы в программе «Битва экстрасенсов», не забывают и фильм «Зеленый слоник». На московском фестивале Beat Film Festival очень скоро покажут новое кино с Пахомом — героическое роуд-муви «50», хронику его 15-часовой прогулки по Тверской в день своего юбилея, совпавшего с Днем народного единства. Выйдя на главную улицу страны, Пахом поднимается и спускается по ней 50 раз, стуча деревянным посохом, проповедуя поклонникам, отгоняя особенно надоедливых, фотографируясь с полицейскими и гостями столицы. Многочасовой сеанс общения художника с народом превращен в фильм Даниилом Зинченко и Тихоном Пендюриным, молодыми режиссерами экспериментального кино.

Как Пахом смог продержаться так долго? Что он любит и что не любит? Зачем стал экстрасенсом? Когда научился курлыкать? Как попал в психушку? И вообще что было на Тверской — перформанс или марафонский поход? Читайте об этом в интервью героя КиноПоиску.

— Когда ты этот перфоманс придумал?

— Лет десять назад. Я всегда вдохновлялся городскими сумасшедшими. Самое приятное для акции — когда человек может производить какие-то вещи, странные и непривычные, а среда, городской ландшафт изменяются. Я долго думал о большом походе. Москва-история, Сусанин, царь, величественный и немного не в себе герой — что-то такое. Так вот, лет десять назад я со Школой Родченко хотел сделать акцию: 30 фотографов в толпе, и каждый снимает мой проход. А я стараюсь осуществить любые планы, тем более что на хождение 4 ноября 2016 года на мою спортивную инициативу наложились мое 50-летие и День народного единства. Это еще и митинг получился. В общем, трепет, чувство опасности и величие задумки. Все то, чем я в жизни и занимаюсь.

— Долго готовился?

— Живое действие я подготовил всего за три дня. Позвонил другу коллекционеру, он дал мне посох – северная вещь XVIII века, из коллекции.

— Страховку не оформляли?

— Не успели. В искусстве всегда есть большой момент преодоления, и я себя, как человека трусливого, слабого и инертного, мужественно заставил выйти из дома. Меня подталкивало «на миру и смерть красна». Я встал и вышел в своем дорогостоящем шерстяном пальто, о котором потом писали, что оно облезлое и страшное — то есть 1000 евро для людей оказались драной и вонючей мерзостью!

— И посох не признали антикварной ценностью?

— Не. А дополняла этот образ еще полуиконка-полутабличка с числом 50. Ее я сделал из рухляди, найденной на улице. Пиара не было. Меня и так часто узнают на улице, общественное внимание есть. Но всегда свербил вопрос: а что с этим вниманием делать, как бы его приложить?

Роуд-муви изначально подразумевалось — хождение, но не топтание. Так я шел по Тверской. Развевались транспаранты, и великий Хронос участвовал. Сначала было светло, потом стало темнеть, вращались стихии природные, человеческие, стихии маленького человека со своей личной историей и стихии огромной меняющейся страны. Произошло нанизывание памяти, метафора смены времен. Картина получалась полная, слава богам.

— Но фильм сложился не только из документации твоего прохода. Там есть довольно интимные эпизоды разговора с мамой.

— Да! В фильм добавилась еще линия моей матери — частного человека, связанного со стихией времени и одновременно близкого мне. Тихон и Даня позвонили и сказали: нам не хватает материала. А я как раз был у мамы. Думаю, надо бы чем-то эпичным наполнить.

— Захотел мифа?

— Да, меня волнуют большие эпические формы, то, что у нас на подкорке сидит. Мать, например. Мама меня водила в музшколу на скрипку, а потом была зима, мама поскользнулась, упала на эту скрипку, скрипка разбилась, и я перестал ходить в музшколу.

— Сама воспитала и сама убила музыканта?

— Невольно убила. Элемент провокации тут был немалый. Мне нужно было удержать внимание, поэтому я задавал ей такие вредные идеологические вопросы — про Сталина, например. Мы маму снимали на пленку — это воздух дало.

— У тебя дипломатичная, неэмоциональная реакция на ее ответы. Это намеренный ход?

— Конечно, намеренный, но и личный момент. Моя маниакальность и психоз, многолетняя история наших отношений — все самое плохое от мамы, ее слишком много, она слишком близко. У меня есть маниакальность, как в любой нездоровой безотцовской семье, но я все ставлю на службу жизни «художника как произведения».

— Ну, ты в итоге был доволен прогулкой? Она же длилась около 15 часов. Побывал в разных стихиях…

— Мы побывали в новом VR-пространстве. Это было сюрреалистично. Утром я проснулся с синдромом Маресьева — у меня распухли ноги, были как слоновые колонны. Ведь было сложно. Ты не можешь легко парить. На мне же еще микрофоны были, телефон в руках, корректировка и управленческая деятельность требовали внимания, но я отдавался порыву и легкости, открыт был людям. Мы встретили инвалидов-колясочников и так далее.

— Твоя реакция на самого себя как на персонажа?

— Это эпический герой, образ полупогребенного под трухлявостью и пылью непонятного героя. С другой стороны, это формирование происходящего: и вот эта тля подчиняет себе Тверскую улицу! А улица — Москву, а Москва — Россию, а Россия — весь мир. То есть ничтожество взяло и закрутило мир вокруг себя. А для чего? Чтобы каждый поверил, что он тоже может быть пупом земли и центром Вселенной. Эти вопросы всегда решаются в любом общественном деянии, будь то самосожжение или что еще. Но я все-таки за добро, и для меня важно было сделать не радикальный жест с отрицательной коннотацией (членовредительство или что-то еще), а странный, абсурдный, несанкционированный жест в центре России. Москва — Россия — глобус. И все тот же вопрос: как общаться с людьми?

— Этот же вопрос ты себе задавал, когда пошел на ТНТ на «Битву экстрасенсов»? Желание поработать с новыми медиа? 15 минут славы?

— Ответ утвердительный. Был комплекс задач. Я ищу в жизни совпадения, и, если выстраивается картинка цельная, я туда направляюсь и всеми силами бросаюсь. Я придумываю себе серьезные испытания развлекательного толка и погружаюсь в них. В искусстве есть понятие убедительности, и у меня была профессиональная и человеческая задача погрузиться в этот экстрасенсорный мир. Если бы я не поверил в себя, мой герой не сложился бы. Но я полностью погрузился, и люди приняли этот образ. А народ не обманешь! Так же я шел и в перфоманс, отрывая от себя куски. Это самоотдача.

— До ТВ ты никогда не задумывался о собственных сверхспособностях?

— Каждый из людей может совершить подвиг. Просто так колдовать на шоу неинтересно, и я взял с собой свой бэкграунд. Я люблю управлять потоками, люблю манипулировать и объединять. Сейчас же в эпоху интернета все мелькает, есть только готовые конструкции, можно только диджеингом заниматься. Я подумал: что смешать? И языковые, пластические элементы я перенес из «Зеленого слоника». Курлыкать стал уже в «Битве экстрасенсов».

— Давай еще о бэкграунде. Ты был в психушке и поэтому избежал службы в Афганистане?

— Я с 15 лет состоял на учете в психоневрологическом диспансере. У меня тогда тетя умерла, и я пошел в диспансер и сказал, что мне грустно. Поставили на учет, дали бесплатные лекарства. Потом мои друзья, попробовав эти лекарства, не смогли остановиться перед машиной. Слава богу, живы остались… Меня отправили на аттестацию в Кащенко, и мои работы оказались в коллекции у врача Морковкина. Коллекция Морковкина очень известна, в ней нет работ здоровых людей.

Морковкин мне дал 8А — неврастения. Приписал, что я действительно сумасшедший. Я ж не изображал экстрасенса — я им был. И для Морковкина был безумным художником.

— А ты все-таки юродивый (исключительно русский контекст) или городской сумасшедший (что ближе к мировому)?

— Юродство я ввел в контекст с прекрасным искусствоведом Сергеем Куликовым. Мы сформировали этот образ, когда я снимался в Симеизе в «Шапито-шоу». И это часть моего образа — художник как произведение.

— Ты почувствовал соприкосновение с мировой культурой, когда тебя накрыла мировая слава? Или ты прикоснулся к ней гораздо раньше?

— Система координат возникла сильно раньше. С 21 года я стал путешествовать — год в Нью-Йорке, полгода в Вене на стипендию Минкультуры, много времени провел в Германии, во Франции. Естественно, я выстраивал контексты, общался с художниками. Мой образ же строится на отражении. Там я русский художник, там анонимная жизнь, там ты никому не нужен. А известность — она уже в России. Давай говорить языком шоу-бизнеса. Насколько популярен за границей Филипп Киркоров?

— Ни разу не популярен.

— Или Алла Пугачева, или Баста? Я вырос из этого состояния, я на равных взаимодействую с миром. Но при этом я взаимодействую с Россией. Я русский художник, я сопрягаю себя с близкими мне по духу.

— Опиши свой творческий метод.

— Я люблю все то, что связано с гротескным, с мощным высказыванием в искусстве, все, что с яйцами, от чего пышет жаром, где мысль жестко и хлестко сформулирована, где есть мощное издевательство над толпой, над обывателем, высмеивается тупость, воспеваются мощные энергетические потоки. Все это мне близко. Плюс зонирование. Я убедительно создаю каждый образ своей личной шизофрении — образ артиста, хама, быдлянский образ. Когда я делал стендап-камеди или занимался авангардным театром, люди не догадывались, что я музыкант или художник. Многие телезрители не могли даже подумать, что такой благостный экстрасенс мог мазаться какашками в «Зеленом слонике». А это же еще «малых голландцев» волновало — фольклорная народная культура. Она же злая, как раз про говно, про секс. «Говном пахнуло из-под тулупа».

— У тебя в фильмографии уже 20 фильмов...

— Скоро будет еще один образ на экране — бывшего уголовника, хозяина эзотерической автомобильной свалки («Бонус» Валерии Гай Германики; Пахом там и художник-постановщик. — Прим ред.). Также готовлюсь к пространству «Гамлета» Светы Басковой.

— А тебе близок герой ее фильма «За Маркса…» — угнетенный рабочий?

— Близкий мне герой в кинематографическом пантеоне — тот, кто поднялся из ничтожества к величию, от низкого к космическому. Герой, верящий в чудо.

— А сам ты во что веришь?

— У меня такая форма веры живет и теплится — удивление и отупение от реальности. Где мы находимся? Что за херня? Я мастеровой, люблю форму картины, иконы, традиционные вещи люблю, а мою веру в отупение поддерживает кино. Мы в России не знаем, во что верить и как. Вот пошел Пахом по дороге, а люди, меня не знавшие, за мной пошли. Какой-то им нужен поводырь.

— Ты умеешь сдерживать свою энергию?

— Да. Если нет контроля, ты превращаешься не в актера, не в художника, а в кликушу. У меня даже на уровне физики контроль. Я могу приказать и через сутки становлюсь в два раза худее. Пластичность сознания, которая влияет и на физику.

— Ты понимаешь, что весь твой мат на показах фильма запикают?

— Я поклонник запикивания, это особая эстетика. Просто надо определенные пики сделать — неприятные, раздражительные. Я люблю на гениталии в роликах черные закладки ставить — это очень эстетично, это создает интригу и тайну. Эти купюры — прекрасно.

— Ты за табуирование?

— Оно нам только на руку работает. В «нельзя» больше силы, в ненависти больше силы.

— Какой ты сам, без масок?

— Я от всех людей отделен, я закрытый человек, хладнокровный. Любимое времяпрепровождение — тупое ничегонеделание.

— А что сейчас делаешь? Ничего?

— У меня сейчас выставка в берлинской галерее. У меня всегда была потребность писать книжки… А сейчас я изготовил ТОМА — новый роман «Рано».