«Я доверился Звягинцеву на 110%»: Дмитрий Мазуров — о «Минотавре», Каннах и главной роли в 45 лет

— Почувствовали ли вы уже здесь, в Каннах, что интерес к вам в России заметно возрос?

— Почувствовал, но это случилось еще в России. Сразу после того, как был объявлен кастинг. Вы сами знаете, информации про фильм было очень мало, и, когда появился первый постер, все бросились смотреть: ну кто же там, кто эти счастливчики? Потому что по-другому я никак не могу назвать артистов, которые оказались в руках мастера такого уровня. Ну и тут же, конечно, посыпалось сумасшедшее количество поздравлений, восторженных высказываний. Кто посмелее, записывал аудиосообщение, кто поскромнее — просто что-то писал.

— А кто-то и встречу назначал, и поздравлял шепотом на ушко?

— Нет, настолько смелых не было. (Смеется.) Вот вы встречу назначили.

— Ну, мы с вами тут рядом, можно сказать, в одной лодке.

— Ага, в одной яхте. (Смеется.) Тут же яхты кругом.

— Но вся эта поздравительная волна пошла от друзей и родственников или уже от индустрии и медиа?

— Близкие друзья и родственники, разумеется, знали обо всем раньше всех, так что, когда я был раскрыт, меня уже поздравляли те, кто имеет отношение к кино. Не только люди из индустрии, но и те, кто действительно увлекается кино: знакомые, знакомые знакомых, люди, которых я лет пятнадцать не слышал.

— А когда уже состоялась каннская премьера и вы стали постить много видео и фото оттуда?

— Да, четыре дня прошло, а я все еще не могу разгрести кучу поздравлений. Просто физически пока не справляюсь с этим объемом.

— Это примерно как в день рождения, когда Telegram напомнил о вас всему списку абонентов?

— Мне в этом году 45 лет исполнилось, и Telegram всем напомнил. Но наша премьера — это примерно как дни рождения лет за десять, если всё вместе сложить.

— А интерес со стороны СМИ?

— Ну, поскольку мы сейчас находимся в Каннах, я уже дал штук двадцать интервью для международных медиа. А из российских вы у меня первая. (Смеется.)

— Знаете, я и у Андрея Звягинцева тоже первая была в далеком 2003-м в Венеции.

— О! Это хороший знак.

— Конечно, неловко такое говорить артисту, у которого в фильмографии 200 работ, но ведь в мире кино вас совсем никто не знает. А теперь в вашей судьбе случился крутой сюжетный поворот. Вы сами были его инициатором? Как это с вами случилось?

— В защиту своих двухсот работ могу сказать одно: на 80% всё, что мне приходилось делать, не было какой-то халтурой. Да, это другой уровень, но это честный путь. То, что произошло со мной сейчас, — это, конечно, актерское счастье, но и пройденного пути я не стыжусь. Знаете, как говорят: «Рюкзачок у артиста за спиной». Это про то, что на протяжении всего пути ты собираешь в копилку опыт, накапливаешь мастерство. Я выпустился из ВГИКа в 2004 году. Если бы с тех пор сидел и ждал, пока меня найдет каннский лауреат, я бы уже с голоду умер или обрел какую-то другую профессию. Разумеется, у меня, как у любого артиста, была мечта. Не Гамлета сыграть, но я понимал, что мне хочется чего-то настоящего, искреннего, мощного, чтобы я как актер поднялся на несколько ступеней выше, чтобы меня не использовали как один и тот же материал двести раз подряд, а сделал бы что-то значительное. И вот поступило такое предложение.

— А как именно оно поступило?

— Честно говоря, я сначала просто не поверил. Мне на почту пришло такое письмо: «Андрей Звягинцев готовится к съемкам нового фильма „Минотавр“. Никакой информации больше сообщить не можем. Рассматриваем четырех героев. Если вам это интересно, просим записать небольшое видеоинтервью в течение трех минут, чтобы Андрей смог с вами познакомиться». «Если вам такое интересно…» Да вы шутите?!

— А это было предложение от агента, кастинг-директора?

— Напрямую от кастинг-директора. У меня нет постоянного агента, я свободный художник.

— Почему?

— Мне сложно доверить свою судьбу в руки одного человека, который, как монополист, должен мной завладеть, и все должно будет решаться через него. Я иногда задаюсь вопросом: что это должен быть за человек, чтобы я ему доверял больше, чем себе? В случае с «Минотавром» я, уже будучи утвержденным на роль, просто доверил все юридические вопросы человеку, которому доверяю.

— Знаю актеров, которые отказались от участия в этом кастинге. Просто испугались. А вам сложно далось решение согласиться?

— Я раздумывал меньше секунды. Послушайте, Андрей Звягинцев — не мне вам это рассказывать — художник мирового уровня, гений, не побоюсь этого слова. Его кино — лучшее из того, что есть в авторском мировом кинематографе. А сниматься в авторском кино мечтают не только артисты, сыгравшие в двух сотнях чего-то там, но и все главные голливудские звезды первой величины. Они гоняются за такими сценариями и такими мастерами, чтобы не быть просто картинкой на экране, а иметь возможность раскрыть себя как артиста. Так о чем тут было задумываться? Я просто еще раз скажу: я не поверил в происходящее, только с этим была связана секунда моего раздумья. Но дальше наступила звенящая тишина. Я сто пятьдесят тысяч раз сказал себе: «Ну о чем ты вообще размечтался? Забудь». Так прошло два с половиной месяца, до того как я получил следующее письмо: «Андрей посмотрел вашу визитку и хотел бы встретиться с вами в зуме».

— Как в песне поется: «Надо просто выучиться ждать...»

— Ну, я был счастлив. Я прекрасно помню этот день — утро 17 февраля. Я находился в Санкт-Петербурге на гастролях со спектаклем «Леди Адмирал». Просыпаюсь — и тут «Андрей хочет встретиться с вами в зуме». Лежу в номере отеля с телефоном в руках и думаю: вот это да! Мечты иногда сбываются.

— Видеовизитка — очень сложная штука, никогда не знаешь, что в ней говорить. Это же не самопроба, где есть сцена с текстом. Что вы там записали?

— Вот тут я понервничал. Я думал о том, что у меня есть всего три минуты. И что я могу рассказать Андрею Петровичу Звягинцеву такого, чтобы он захотел продолжить со мной диалог? Про свои 200 ролей? Тут в три минуты не уложиться. Сказать, что я его обожаю и преклоняюсь? Скорее всего, его такое отпугнет. И я не нашел ничего лучше, чем просто рассказать о себе, выделив ключевые моменты: где родился, где учился, где работал, почему решил поехать в Москву, куда поступил и что, после того как отучился, имею. А имею ни хера, грубо говоря. Просто честно об этом и рассказал.

— А что из вашего рассказа Звягинцева зацепило?

— Когда назначился наш зум, я завел будильник, чтобы, не дай бог, его не пропустить, даже в номере уборку сделал, хотя, кроме моего лица, в зуме ничего не было видно. И вот мы созваниваемся, и я действительно вижу, что там Звягинцев, а не мошенники. И он говорит: «Привет, слушай, я отсмотрел очень много визиток — тысячи. И вот смотрю очередную. Кто тут у нас? Дмитрий Мазуров? Ну, посмотрим, Дмитрий Мазуров, что ты за фрукт. Включаю. И этот Дмитрий Мазуров начинает пересказывать мне примерно на 85% мою жизнь, мой путь. И мне просто интересно: ты меня разыграть решил? Прочитал мою биографию и так пошутил?»

Я растерялся и говорю: «Ну я бы, может, и хотел обладать такой уверенностью в себе и наглостью, чтобы на предложение режиссера такого уровня решить: „А дай-ка я сейчас над тобой пошучу“. Но нет, Андрей Петрович, я правду рассказал». А оказалось в итоге, что мы оба новосибирцы, оба учились и окончили новосибирское театральное училище, работали в одном театре, на одну сцену выходили, хоть и в разное время, у нас даже педагоги одни были — Александр Кузнецов и Тамара Исмаиловна Кочержинская, а они муж и жена. Кузнецов был одним из педагогов у Андрея на курсе, а я учился в мастерской Кузнецова и Кочержинской. Позже и ему, и мне показалось, что нужно ехать в Москву и пытаться сделать что-то большее. Переехали никак и ни с чем. Он поступил в ГИТИС, я — во ВГИК. Потом оба были безработными и мечтали о чем-то великом. Кстати, Тамара Исмаиловна до сих пор служит в том театре «Глобус» и хорошо помнит и меня, и Андрея.

— Позвонили ей отсюда?

— А кружится? Все-таки Андрей Звягинцев все это уже видел: и дорожки, и овации, и призы. Он, должно быть, уже привык, а для вас это все впервые…

— Мне кажется, к такому привыкнуть невозможно. Когда на тебя обрушивается такая энергия, это каждый раз как в первый. Меня это очень сильно растрогало, и я просто стоял там со слезами на глазах, ничего с собой поделать не мог, а Андрей сказал: «Запомни этот момент». Я стоял и пытался запомнить, но это что-то космическое, такие чувства, эмоции, которые… Не могу даже слова подобрать и соединить. Но тем не менее — может быть, уже в силу возраста — мне кажется, что какие-то вещи по поводу головокружений я уже понимаю. Как прекрасно сказал Пушкин: «Поэт, не дорожи любовию народной. Восторженных похвал пройдет минутный шум». Всегда нужно сохранять в себе человека, адекватного человека. И понимать, что это все в моменте. Глупо стоять там и думать: «Это Я! Это Я-Я-Я! Это мне все аплодируют».

— А вы в первый раз картину на фестивале посмотрели?

— В первый, конечно.

— И как вам? Вы же впервые на большом экране? Тем более на таком большом?

— Ну, это, конечно, очень волнительный момент. Но тут такое дело: я Андрею Петровичу настолько доверял — не на 100%, а на все 110% — и настолько отдал в эту картину всего себя, что опустошился, как сосуд, абсолютно. И пока я смотрел фильм, я видел в каждом кадре, что со мной происходило в дни этих съемок. 13 сентября мы сняли первый кадр, и я был безмерно счастлив из-за всего, что со мной происходит. 14 сентября был выходной, а 15-го внезапно умер мой отчим Вячеслав Петрович, который был мне настоящим отцом с моих 14 лет. И в этот момент я почувствовал себя жертвой, оказавшейся в лабиринте, из которого нет выхода. Я понимал, что никаким способом не могу уехать сейчас домой, проститься с отчимом, помочь маме, которая была полностью разбита и совсем одна. А у меня только один съемочный день прошел, впереди еще огромная работа, и поставить съемки на паузу невозможно. Принести это на съемочную площадку я тоже не мог, ни одному человеку не сказал. Андрей Петрович узнал только в конце съемок. Он просто зашел ко мне в номер и увидел на столе фотографию с черной лентой, рюмкой и коркой хлеба. Спросил — пришлось рассказать. И, конечно, когда я смотрю на экран, у меня срабатывают эти воспоминания.

— Тяжелый опыт. А как вам вообще съемочный процесс? Он, должно быть, сильно отличался от производства сериалов.

— С эмоциональной точки зрения, конечно, было тяжело. Я как приверженец системы Станиславского иду от внутреннего к внешнему, то есть я в предлагаемых обстоятельствах, и мне пришлось прожить жизнь своего героя Глеба по-настоящему. Приезжая с площадки и оставаясь один на один с собой, я прекрасно понимал, где Глеб, где Дима, но внутреннее состояние требовало серьезных затрат. А вообще, условия, в которых мы работали, были шикарные. У Андрея Петровича на площадке всё для артиста, всё ради артиста, все цеха слаженно работают на общее дело. Это ничего общего не имеет с сериальным заводом, где производится по 20 сцен в смену, но там совершенно другие правила игры, другие цели и задачи. В кино же живая жизнь. Еще на уровне проб Андрей Петрович сказал нам: «Давайте забудем слово „персонаж“. Никаких „персонажей“ нет. Есть Глеб, Галина, Антон, Серёжа и так далее».

— Ваш Глеб — кто он? Какой он? Он жертва обстоятельств или их виновник и соучастник?

— Глеб — предприниматель, гражданин своей страны. Живет по закону, соблюдает правила, платит налоги. У него дом, семья. Приличный человек, живет как все; люди с доходом выше среднего. Он сдержанный. Понимает, что жена ему изменяет, но находит в себе силы и достоинство, чтобы не устраивать скандалов, не пугать сына. Плюс у него трудности на работе. В общем, ему нелегко. Но для меня это кино — история о любви. Любви со стороны мужчины, который по-настоящему искренне любит свою жену и тяжело переживает ее измену.

— Разве? У меня сложилось впечатление, что их отношения еще до разоблаченной измены холодные, что никакой любви в их браке давно нет.

— Вот и вы туда же… Мы много спорили об этом на площадке и с режиссером, и с Ирис Лебедевой, сыгравшей Галину. Вы смотрите на эти отношения глазами женщины, и вам, наверное, кажется, что если между супругами нет страсти, то и любви нет. Но ведь они уже довольно много лет вместе: романтика уходит, страсть притупляется, но он любит ее и своей женщине не изменяет.

— Так там же сказано, что он первый изменял.

— Это Галине какая-то подружка вскользь пошутила, какую-то Викулю припомнила, но это никак не доказано. Это не снято. А видим мы то, что Глеб обеспечил Галине и сыну хорошую жизнь, они ни в чем не нуждаются, и он не держит жену в заточении, не давая ей работать и реализовываться. Это ее собственный выбор. Он, извините, управляет огромным градообразующим предприятием, решает множество вопросов, а она скучает от безделья, в этой скуке обвиняет мужа и пытается решать свою проблему на стороне. А он это понимает и чувствует, пытается разобраться, потому что ему не все равно. Равнодушный и нелюбящий человек ничего бы делать не стал. А Глеб никакой не злодей и не абьюзер. Это не про него. Он просто действует так, как действует. Обойдемся без спойлеров.

— Вот это, я понимаю, артист оправдывает своего персонажа, то есть героя. А где, по-вашему, его точка невозврата?

— Знаете, Андрей Петрович всегда говорит, что самое нелепое — это объяснять кино, которое снял. Потому что кино рождается в глазах зрителя, в его голове. В этом, наверное, и прелесть, и чудо кинематографа: в фильме каждый может увидеть что-то свое — то, что он видит и чувствует.

— Вы хотите сказать, что у каждого своя оптика восприятия этого фильма?

— Конечно. Для меня, например, это кино про отношения в семье. Вы же слышали, что вся мировая пресса называет «Минотавр» ремейком фильма «Неверная жена» Клода Шаброля. Это, конечно, не прямой ремейк, но Андрей Петрович тоже не скрывает связи с этой картиной. Так вот, француз Шаброль снял свой фильм в 1969 году, а в 2002-м американец Эдриан Лайн снял свой ремейк — «Неверную». То есть эта история отношений могла бы произойти в любое время и в любом месте.

— Но ваша история происходит в сентябре 2022 года, когда в стране СВО и частичная мобилизация, и это очень сильно фонит. Именно поэтому я спрашивала, не боялись ли вы согласиться на эту роль.

— Я абсолютно искренне не вижу в нашем фильме ничего предосудительного. Это никакой не манифест, там нет никакого осуждения и критики того времени, в котором это происходит. Ни слова не сказано. Там просто показана жизнь в наших сегодняшних реалиях. Вот и всё.

— Что еще на съемках было интересно, в новинку, необычно и что запомнилось больше всего?

— Запомнились каждый день и каждая сцена, разговоры между съемками, сказочный съемочный процесс работы с Андреем Петровичем, с выдающимся оператором Мишей Кричманом, со всей командой. Казалось, что три месяца съемок — это о-го-го какая длинная дистанция, а все пролетело просто мгновенно. А вот уже и премьера. Будет еще выход в прокат (в мире фильм выйдет в октябре), а потом… Потом нужно идти дальше. Теперь мне надо опять начинать мечтать о чем-то настоящем, прекрасном, интересном и творческом. По-настоящему.

— В «Минотавре» есть сцена, в которой Глеб сидит в ресторане с друзьями — их играют Анатолий Белый и Артур Смольянинов. Оба покинули Россию и признаны иноагентами. Не чувствовали ли вы на съемках, что они смотрят на вас с мыслью: «На твоем месте должен был быть я»?

— Абсолютно ничего такого я не почувствовал. Каждый находится на том месте, на котором должен быть. Знаете актера Романа Курцына? Он рассказывал историю: приехал к продюсерам какого-то проекта и сказал им, что в их проекте должен сниматься он. Они говорят: невозможно это, актер уже утвержден, съемки начались, как вы себе это представляете? И тогда Ромка — а парень он спортивный — встал и в комнате как сделает сальто на месте. И продюсеры тут же из этой же комнаты позвонили и сказали: «Алло, здравствуйте, кажется, нам нужен вот этот актер». И уже утвержденный каст был изменен. А потом Романа спросили: «А вам не жалко того актера, которого сняли с роли?» И он ответил: «Нет, не жалко. Почему мне должно быть жалко его, а не себя? Это спарринг, соревнование, спорт. Меня тоже много раз обходили». Мне его позиция близка.

— После Канн вы куда? В Москву?

— Ну, мы, наверное, зацепим еще пару дней в Ницце. И всё — Стамбул, Москва, домой, работать.

— Что в ближайших планах?

— Самые ближайшие планы у меня связаны с театром. Сейчас я репетирую Зилова в «Утиной охоте».

— С телесериалами завяжете теперь?

— Никогда, мне кажется, не нужно зарекаться и говорить: «Всё, теперь только шедевры». Будет так, как будет. Но мне кажется, что вся наша каннская история и фильм «Минотавр» дают мне абсолютно малюсенькое внутреннее право и свободу относиться к материалу, который будет предлагаться, более ответственно. Если это будет достойно, интересно прежде всего мне, я обязательно сделаю.

— Вы сейчас сидите на каннском пляже, смотрите на море с яхтами. О чем вам мечтается прямо сейчас? Что вы думаете о себе самом?

— Вы знаете, я сейчас нахожусь в каком-то таком, получается, дзене. То есть испытываю какое-то спокойствие. Потому что в Москве ты постоянно бежишь, работаешь на опережение: заботы, хлопоты, все нужно делать. Тут нужно прочитать, там попробоваться, тут сыграть. Я же, перед тем как прилететь сюда, слетал в большой гастрольный тур со спектаклем. Ну, казалось бы, откажись, у тебя сейчас такая поездка. Нет, я лечу в Хабаровск, играю спектакль, еду ночь на поезде в Уссурийск, играю спектакль, еду на машине во Владивосток, играю спектакль, лечу обратно почти 9 часов, собираю чемодан и вылетаю сюда.

— А зачем? Ради чего?

Фото: Геннадий Авраменко