Даррен Аронофски: «Сегодня кинематографисты не хотят ничем рисковать»

«НоводавИче. Это же кладбище? — спрашивает Даррен Аронофски во время визита в Москву. — Далеко оно отсюда? Хочу увидеть Гоголя, Булгакова, Маяковского... И Чехова!»

Режиссер с русскими корнями приехал в Россию не впервые, но в этот раз он решил задержаться здесь почти на неделю, тем более что рабочий график позволяет. После выхода скандальной ленты «мама!» прошло уже больше полугода, а Аронофски пока так и не анонсировал свой следующий режиссерский проект.

23 апреля постановщик открыл в Москве креативный фестиваль Telling Stories Fest, организованный Высшей школой экономики. КиноПоиск поговорил с ним об опыте создания виртуальной реальности, а также о том, почему Венеция не приняла его «маму!» и как он добился доверия от Микки Рурка.

— Пока все гадают, какой будет ваша следующая режиссерская работа, вы один за другим запускаете оригинальные продюсерские проекты. Что вами движет?

— Я действительно очень много всего продюсирую сейчас. Месяц назад на канале National Geographic состоялась мировая премьера документального сериала «Неизвестная планета Земля» с Уиллом Смитом. Его съемки — это что-то невероятное! Мы работали на Международной космической станции, на всех шести континентах, в 45 странах. Если еще не видели, очень рекомендую. Фантастический проект!

Кроме того, мы запустили VR-проект «Сферы», состоящий из трех частей. Две уже готовы, третью планируем на сентябрь. Его снимает молодой режиссер Элиза МакНитт. Она интересуется наукой и борется за защиту окружающей среды, а я решил ее поддержать, впрочем, не сильно погружаясь в технологию.

Для меня VR — это в первую очередь эксперимент. Думаю, что в ближайшем будущем люди будут проводить все больше времени в виртуальной реальности, и это интересный способ провести время и получить удовольствие. Но новым киноязыком я бы VR не называл — скорее, это просто еще одна новая форма развлечения. Погружаться в него глубже я пока не планирую.

— Вы режиссер, ассоциирующийся со всем новым и экспериментальным в кино, но продолжаете все свои фильмы снимать на пленку. Почему?

— Я обожаю съемочный процесс. Мне нравится это ощущение, когда ты не знаешь, что именно у тебя получается, пока не проявишь пленку. Вот этот химический процесс проявки пленки превращает кино в магию. А когда ты снимаешь на цифру и сразу видишь перед собой, что получается, это просто скучно! Таких, как я, приверженцев пленки, еще достаточно много, но с каждым годом снимать на нее становится все сложнее и сложнее по целому ряду причин. И очень жаль.

— Во время пресс-конференции на вопрос о том, что бы вы посоветовали молодому и начинающему автору, вы ответили: «Будь честен, слушай себя». При этом вы же всегда советуете не забывать о зрителе и его интересах. Нет ли тут противоречия?

— На мой взгляд, нет. Ты должен быть честным, но ты также должен следить за тем, чтобы твой честный посыл достиг зрителя, был ему понятен.

— Что в таком случае случилось в Венеции на премьере фильма «мама!»? Кажется, его поняли не все зрители.

— Знаете, такое происходит постоянно. «Реквием по мечте» в свое время освистали в Каннах, «Фонтан» — тоже. Реакция на «маму!» была даже позитивнее: кто-то аплодировал, кто-то кричал «бу!». Когда я снимаю фильм, я всегда держу в голове возможную агрессивную реакцию зрителя, который просто окажется не готов к новому опыту. Это нормально, такова природа нашей профессии. Если ты снимаешь фильм, который затрагивает зрителя за живое, то обязательно будут и те, у кого увиденное вызовет отторжение. Сегодня кинематографисты не хотят ничем рисковать, им нужно сделать фильм, который понравится сразу всем, чтобы как можно больше людей максимально ненапряжно провели время. А у меня такой цели нет. Я хочу, чтобы мои зрители удивлялись, думали, обсуждали друг с другом то, что они увидели.

— Перед съемками «мама!» вы репетировали с актерами целых три месяца. Редко кто из режиссеров может сегодня себе это позволить. Зачем вам было это нужно?

— Это как домашняя работа. Чем больше нюансов вы можете учесть заранее, тем лучше. Как только выставлен свет и включается камера, все меняется. Появляется еще уйма деталей, которые ты должен контролировать. Ты вдруг как будто переносишься из двухмерного в трехмерное пространство.

— Комментируя работу с актерами, вы говорите, как вам важно, чтобы актеры вам доверяли. Как добиться этого на практике? Как заручиться доверием, например, Микки Рурка?

— Все просто. С ним я был предельно честен и прямо говорил, чего я от него хочу и как именно он будет смотреться на экране.

— Это всегда работает?

— Нет. Но я понял, что в случае с Микки Рурком только честность могла сработать. А другим актерам это не нужно. Вообще, к каждому нужен свой подход.

— Знаете, мы с вами сейчас сидим и общаемся, а между тем генсек ООН недавно заявил о начале новой холодной войны между нашими странами. Вас такие новости не пугают?

— Меня очень огорчает, что США и Россия вновь далеки друг от друга, но, честно говоря, у нас в стране сейчас так много проблем, что думать еще и об этом нет никакой возможности. Я концентрируюсь на внутренней повестке: борюсь за экологию, участвую в благотворительных проектах и политических акциях. И хочу сказать, что по сравнению с США многие страны, включая Россию, ведут себя более прогрессивно. Они хотя бы подписали Парижское соглашение (соглашение 2015 года между странами — членами ООН о регуляции углекислого газа в атмосфере — Прим. ред.)! Знаете, какая единственная страна в мире его не подписала (в 2017 году президент США Дональд Трамп объявил о выходе из соглашения — Прим. ред.)? По-моему, это чудовищно. К сожалению, улаживать еще и международные конфликты у меня нет времени. Но очень важно помнить о том, что у каждого из нас есть свой голос! Хотя бы в виде аккаунта в социальных сетях, где мы можем свободно общаться друг с другом.

— Кстати, о социальных сетях. Вы слышали про запрет Telegram в России? Вы им пользуетесь?

— Да, у меня есть аккаунт. А что, я не могу им здесь воспользоваться?

— Технически можете, но сам мессенджер здесь запрещен законом.

— Все, больше не буду. (Улыбается.) Дело в том, что спецслужбы не могут его просматривать, да? А как насчет WhatsApp?

— С ним никаких проблем.

— Signal?

— Тоже.

— Вау.

— Этот конфликт мог бы стать хорошим материалом для кино, не находите? Я заметил, что герои ваших фильмов часто борются за свою свободу, но всегда делают это исключительно от своего лица, не представляя сообщество, к которому принадлежат. Почему так? Вы могли бы снять, например, социальную драму в чистом виде?

— Понимаю, о чем вы. Хороший вопрос, хотя вот в «маме!» как раз такой социальный месседж был. Но я думаю вот о чем: даже если это значимое социальное высказывание, оно никому не интересно до тех пор, пока не станет личным. И примеры людей, которые внесли огромный вклад в борьбу с несправедливостью, показывают, что это всегда очень личные истории, которые в кино вызывают у зрителя эмоциональную сопричастность. Все человечное в нас — это то, что связывает с другими.

— Мне кажется, в России с этим есть определенные трудности: мы привыкли мыслить масштабами классов, поколений и так далее...

— Да, в Америке все иначе, там правит индивидуалистическое мышление, у нас в истории не было коммунизма. Там все рассуждают категориями «мой»: мое благосостояние, моя собственность, моя машина, мой «Сникерс» и так далее. И другие страны, насколько я могу судить, тоже движутся в этом направлении. Знаете, когда индивид вынужден постоянно подчиняться только интересам большинства, это большая проблема, что, собственно, и показала история СССР. Во всем должен быть баланс!