«Реальность безумнее любой выдумки»: режиссер «Натиска» Адам Вингард — про ICE, ПТСР, А24 и плоскоземельщиков

— В «Натиске» можно рассмотреть антивоенный месседж, критику военно-промышленного комплекса, исследование ПТСР. Настоящий политический экшен-слэшер, эдакий «Грайндхаус» Оливера Стоуна.

— Я просто хотел сделать фильм, который отражает мой взгляд на мир и мой интерес к теориям заговора. Эти вещи оказались взаимосвязаны. Я не тот человек, который верит всему, что ему говорят. Но посмеяться над тем, что слышу, я люблю. Я не плоскоземельщик, но с интересом смотрю видосы плоскоземельщиков в качестве мысленного эксперимента, так сказать. Дело в том, что многие действительно интересные и масштабные теории заговора, которые сформировали мое мировоззрение, так или иначе пересекаются с политикой. В «Натиске» немало реальных происшествий, выкрученных до безумия. Реальность, впрочем, безумнее любой выдумки. Взять хотя бы операцию «Скрепка» или разоблачение Джеффри Эпштейна.

— Мясник и его сослуживцы — безликие, но символические фигуры, почти как The Shape в оригинальном «Хеллоуине».

— Они демонические воплощения посттравматического синдрома Селесты, от которого ей никак не удается избавиться. Не случайно фильм начинается с ее флешбэка, в котором показана ее психологическая травма на поле боя. Теперь она скрывается от воспоминаний в трейлерном поселке в Нью-Мексико. Впрочем, убийцы действительно напоминают Майкла Майерса.

— В голове возникают параллели с ICE.

— У многих зрителей они возникают, но мы снимали фильм еще до протестов против ICE, в конце 2024 года. Вся эта шумиха началась, когда мы уже находились на этапе постпродакшена. Я помню, как читал новости в телефоне, видел этих сотрудников ICE и думал: «Ничего себе, они выглядят точь-в-точь как наши убийцы». Возможно, конечно, мы интуитивно чувствовали, куда все движется. Сегодня новости сменяют друг друга настолько стремительно, что даже если захотеть снять фильм о текущих событиях, к моменту его выхода они останутся в прошлом. Всех будет занимать другое ужасное происшествие в этой стране.

— Почему вам было важно рассказать о женщине? Боевики с женщинами в главной роли редко становятся хитами проката.

— Прежде всего я точно знал, что хочу снять фильм о родителе. Если точнее, о человеке, который не совсем готов быть родителем. Экшен-героини уже есть у меня в фильмографии, и мне, пожалуй, было не столько интересно придумать еще одну, сколько обыграть троп «безответственный отец» с женской точки зрения. Мне кажется, раньше я такого не видел. У меня есть подруги, у которых появились дети, хотя они не были к этому готовы. Есть те, кто вообще не хочет иметь детей. И в этом смысле они ничем не отличаются от мужчин, которые часто тоже могут оказаться неготовыми к отцовству. Вот в этом мне было интересно покопаться.

— Вы 10 лет работали над крупными IP: «Ведьма из Блэр», «Тетрадь смерти», «Годзилла и Конг». Работа с А24 позволила вам вернуться к инди-корням, хотя у этой студии тоже есть определенный образ. Продюсеры предлагали какие-то правки?

— Я решил делать фильм с A24, потому что эти ребята наиболее дружелюбно настроены к автору. Они дали мне право на финальный монтаж, но это не значит, что они просто сказали: «Делай что хочешь, увидимся на премьере». У них были замечания, но совсем не в том ключе, что делают обычные студии. На больших фильмах предложения продюсеров скорее напоминают угрозы. Во франшизах гораздо больше решений продиктовано страхом. С A24 все было иначе. Напротив, сцена, которая поначалу казалась довольно безопасной, с каждой новой версией сценария или монтажа могла стать безумнее, смелее и необычнее. Мы добавляли то, чего зритель еще никогда не видел, хотя это несло риски. А24 поддерживала как раз такой подход.

— Дадите пример?