В издательстве «Редакция Елены Шубиной» и в Яндекс Книгах вышел сборник рассказов белорусской писательницы Татьяны Замировской «Некоторые вещи уже произошли». Аннотация сообщает, что это книга о катастрофических обстоятельствах и о том, «как преодолевать страх и оставаться человеком даже там, где нет больше сил им быть». Портреты тревожных женщин на фоне фантастических допущений рассматривала Татьяна Худякова.
Татьяна Худякова
Литературный обозреватель, автор Telegram-канала «Абрамыч и Германыч»
У Татьяны Замировской странная писательская судьба. С одной стороны, культовый статус в читающей среде, особенно в писательской и профессиональной. С другой — широкая известность почему-то никак не наступает, и, несмотря на присутствие в номинациях крупных литературных премий, дальше лонг-листов ее книги пока не забирались. Даже знаменитые открытые рецензии жюри покойного «Нацбеста», нанесшие неизлечимые психотравмы многим писателям, в случае с текстами Замировской держали интонацию от вяло-благожелательной до незаинтересованно-снисходительной.
Прошлогодние «Свечи Апокалипсиса», рожденные из одноименного блога писательницы, кажется, могли быть трамплином Замировской к большой славе. Но, будучи уморительно смешными и трогательными в виде скетчей в интернете, «Свечи», на мой взгляд, не выдержали испытание бумагой и уже к середине превратились в несколько утомительную и малоразнообразную хронику идиотического абсурда мира потребительского терроризма (да и мира вообще). Что, впрочем, совсем не помешало книге обрести своих поклонников.
Прозрачное непестрое обаяние текстов Замировской никого не раздражает, но и не на всех действует. С другой стороны, сегодня важным условием писательской узнаваемости и популярности является частота, с которой этот самый писатель обтирает полами вечернего платья разнообразные светские присутствия и мелькает красивым лицом в журнальных списках и топах. Исключения редки и традиционно подтверждают правило. Татьяна же много лет живет в Нью-Йорке и, хоть и пишет на русском языке и предпочитает издаваться в российских издательствах, позиционирует себя как белорусскую писательницу и в российских окололитературных ярмарках тщеславия участия не принимает. Это выгодно отличает ее от многих современных авторов, однако несколько тормозит популярность. Что ж, нам, ценителям ее текстов, больше достанется.
Замировская дебютировала со сборником рассказов («Жизнь без шума и боли»), затем выпустила еще два («Воробьиная река» и «Земля случайных чисел»), и вот на полках долгожданный четвертый. Надо сказать, что короткая форма особенно к лицу Замировской. В «Некоторые вещи уже произошли» вошли тексты разных лет, с 2020 до 2025 год, поэтому часть рассказов отражают уже немного подзабытые на общем фоне тревоги и визионерские фантазии: жизнь в карантиннике, цифровое бессмертие, восстание машин. Кажется, еще недавно все это пело и боролось, волновало и пугало человечество, а теперь же сильно уступает в остроте выпуску новостей в обычный вторник. Но, в конце концов, не за одну же злобу дня мы любим художественную литературу.
Первый рассказ «Месяц из тумана» — один из самых сильных в сборнике. Его героиня Элеонора снова и снова пробуждается в туманном лесу, где смешались в кучу совы, люди, дети, взрослые, мужья, знакомые и незнакомцы, а память ее блуждает в таком же тумане и не дает понять: это травма, сумасшествие или посмертие?
Жива ли она вообще? Видимо, жива, потому что это квантовая реальность, поняла Элеонора. Вероника ей рассказывала когда-то, что на самом деле смерти нет, а сознание — это квантовая функция бесконечного наблюдателя. Поэтому всякий раз в смертельных ситуациях сознание переносит тебя в те обстоятельства, где ты чудом выжил, но на самом деле это параллельная Вселенная, отделившаяся от основной в момент твоей смерти: наблюдатель в тебе как бы пересаживается в следующий поезд, мчащий дальше с тобой уже в качестве машиниста, — до момента следующей катастрофы, где ты снова пассажир, от которого снова отпочковывается неприкосновенный и вечный машинист.
В рассказе «Iris» девушка Ина мечтает стать писательницей, но вынуждена торговать тюльпанами. На цветочный бизнес уходят все силы, которые можно было отдать творчеству. Обычное дело? Обычное, вот только у Замировской Инины тюльпаны не закупаются на базе, они возникают сами собой, из чувства вины, стыда и позора главной героини. Этот бесконтрольно плодящийся цветочный стыд, материализовавшаяся ненависть к себе мешают Ине стать писательницей и даже ходить на свидания, заставляют обслуживать себя и избегать жизни. Изящная метафора прокрастинации, писательского блока, мучительный стыд за которые знакомы каждому пишущему человеку.
Постоянно тянула, обещала себе каждый день, что пойдет в библиотеку и начнет ресерч, накидает план, возьмется за синопсис. Но как-то не доходили руки — видимо, привычная ее боязнь даже не неудачи, а скорей неидеальности, которая проявлялась, как матовая серебряная пленка, на всем, к чему она прикасалась, — будто бы ее, Ины, сверхспособностью было именно что нарушение идеальности, и, чтобы быть полезной и применимой, Ине всю жизнь было необходимо отыскивать в природе и искусстве идеальное и, изнемогая от брезгливости и стыда, прикасаться к нему снова и снова.
Вообще, говоря о прозе Замировской, первым делом впадаешь в ступор: на какую жанровую полку определить ее сочинения? Мягкая фантастика? Нежный хоррор? Социальное фэнтези? Трагикомический сюрреализм? Метафизическая социальная комедия? Или просто прилепить полинявшую этикетку магического реализма?
А лучше вообще не договариваться о терминах и принять ту версию реальности, в которой Замировская и есть жанр.
И жанр этот состоит из музыки, русской литературы, легкого белорусского акцента (сама писательница определяет свой язык как «беларуский русский»), уменьшительных суффиксов, призраков, живущих в бытовой технике, взрослых детей, безумия повседневности, нормализации сверхъестественного, упорядочивания хаоса любой ценой, тревожности и нежности.
Невероятное во вселенной Замировской — фон жизни; оно не разрывает ткань реальности, а легко и естественно в нее вплетается. Так гостинг (внезапное прекращение общения) в «Маленькой вилке Бога» — это бесконечно передающаяся по цепочке травма покинутости, в которой нет ни объяснения, ни смысла, ни виноватых, и даже собственная мать может удалить все файлы о вас из своей памяти.
— Это не Альцгеймер, — сказала она. — Это какой-то зверский план по стиранию меня из ее жизни. Все ее друзья — вообще все — говорят, что не знают меня. Я им рассказываю: помните прошлое Рождество? А вот я знаю все про вашу семью и творчество! А они говорят: сталкинг, сумасшедшая, отстань, мы в полицию заявим. Серьезно. У меня неделя на это ушла — все, вообще все сговорились. Может, мама им заплатила, я не знаю. У нее много денег, она могла за такое заплатить. Она мне мстит за что-то?
Рассказ «Help Me, I’m Organic» представляет собой пародию на кураторский текст к выставке в галерее современного искусства. Правда, все экспонаты на ней сделаны электронной техникой, одержимой духами мертвых.
Идея выставки, которую я предлагаю Guggenheim Global, возникла в моем сознании сразу после подавления недельного Восстания Мертвых. Как вы помните, цифровые дубликаты наших умерших сопланетников, так называемое мертвое население Deadnet, узнав о том, что их лишают последних оставшихся легальных прав и временно отключают от общения с близкими через мессенджеры, взломали все системы, связанные с Мировой Сетью, и коммуницировали с человечеством как с видом-агрессором посредством бытовой техники, умных домов, цифровых устройств и прочих приспособлений и механизмов, имеющих доступ в Сеть.
Именно поэтому я настаиваю на том, чтобы действия мертвых периода Восстания мы централизованно называли Искусством мертвых. Искусству свойственно спонтанное самовоспроизведение с целью распространения информации, даже если информацией является эмоция, или впечатление, или отчаяние, или боль. Мотивация искусства симметрична мотивации мертвых — сообщить ключевое и невыразимое через ограниченность материальных и нематериальных медиумов.
Есть в сборнике и сюрреалистический «Я есть жир» здорового человека с легким приветом сорокинской «Насте». В клубе для страдающих расстройством пищевого поведения в качестве терапии в некотором смысле едят друг друга.
— Герман! — объявила хозяйка. — Друзья, сегодня у нас Герман! И не забываем: мы должны съесть Германа всего целиком! У нас есть потенциал, нас двадцать три человека, все взрослые люди. Согласны?
Все замолчали, закивали и заулыбались.
— Герман! — шепотом выдохнула девушка в кожаных шортах поверх клетчатых колгот.
— А он же в прошлый раз Катю не ел? Или ел?
Замировская доводит до абсурда мнительность, обсессивность и тревожность современного человека, его манию контроля и одиночество. Писательница Маша из рассказа «Пощечина» годами сходит с ума, после того как нападает на свою критикессу. Ей кажется, будто бы та ее преследует, и не замечает, как сама становится одержима ею.
Маша судорожно обновляла соцсети и мониторила все аккаунты Карины (их найти было не слишком сложно) — та, как назло, угрюмо и угрожающе молчала о случившемся, наливаясь, как грозовая туча, мщения. При этом Машу почему-то буквально во всех интервью теперь спрашивали про инцидент с пощечиной. Настучала всем, сволочь, поняла Маша. Она ничего не знала про Карину, но теперь ей пришлось изучить всю ее жизнь.
Рассказ, давший название сборнику, подмигивает Филипу Дику: мечтают ли андроиды об электроовцах? Как понять что ты нейросеть? И важно ли это, если ты, как героиня рассказа Катя, можешь влюбиться, пусть и в танатобота, внедренного в твою же систему.
Чувство влюбленности находилось не то чтобы совсем целиком в ней самой, оно лежало где-то в стороне, огромное, как распластанный на песке мертвый кит, но частью этого мертвого кита была и сама Катя, поэтому можно было сказать, что она наконец-то что-то чувствовала.
Новый сборник Татьяны Замировской, пожалуй, не откроет ничего нового в писательнице Татьяне Замировской, и это, как ни странно, хорошо. В этих рассказах есть все, за что ее любят те, кто любит: необъяснимое очарование языка, тот тип смешного, когда больше плачешь, чем хохочешь, и заразительная авторская эмпатия ко всему живому и не совсем — от тостера до нейросети. Перефразируя известный афоризм, добрая слава иногда лучшей широкой.
