Уткин навсегда: каким запомнился человек, изменивший спортивную журналистику

— Героя этой книги все знают, и у всех о нем есть какое-то свое представление. Когда ты собирал книжку, что тебе хотелось рассказать — из того, что людям не известно? Как ты хотел дорисовать его портрет?

— Я не претендовал на то, чтобы писать биографию Васи. И не претендую на экспертизу — что я лучше всех его знаю, лучше помню, лучше представляю. Мне вообще казалось важным рассказать о нем не своими словами, а через людей.

Я понимаю, что претензий будет много, потому что Уткин реально у всех свой. Будут вопросы: «А почему не рассказано про „Барселону“ или „Реал“ или про футбольную конференцию, которую он вел много лет?» Еще книги не было, а меня уже спрашивали: «А там будет история про клуб „Эгриси“? А про Тину Канделаки? А, ну тогда все понятно». Будут недовольные, сто процентов.

Я, когда собирал эту книгу, вспоминал фразу из Даррелла: «Как вырос Персуорден после смерти». После смерти человек меняется — в воспоминаниях, в воображении других людей. Для преданных фанатов его образ становится более идеализированным. Вообще, смерть преображает. Особенно ранняя, трагическая. Я все это понимал, и, опять же, я не претендую, что эта книжка самая правильная.

Там же не только воспоминания, там избранные Васины публикации. Вася писал много, иногда блестяще, иногда неряшливо — по-разному. И когда я просмотрел первые 20–30 страниц его текстов, они сами начали во что-то складываться. Я понимал, что у него есть некий корпус написанного про работу, про профессию, он любил об этом рассуждать. Но вдруг выяснилось, что, помимо этого, у него много размышлений о судьбе, о смерти, о предназначении, о том, что человек оставляет после себя. Я почти сразу понял, что там не будет много материалов о футболе. Именно футбольные тексты, за исключением особо памятных историй типа Евро‑2008, — это уже не работает. Книга получилась больше про время, про эпоху, про нашу постоянно меняющуюся жизнь. От начала 1990‑х и через все сломы последних 30 лет.

— А в книжке есть история про Тину Канделаки?

— Есть, конечно. Можно сказать, целая глава. Мы же помним, как это было: отказался работать на «Матч ТВ», потом согласился, потом был уволен за то, что уснул в эфире. И тогдашние реакции на Васю — это сейчас они по большей части благостные, а в книге есть кусочек, что писали в комментариях, когда Вася объявил о том, что остался без работы.

— Он сильно переживал тогда отлучение от эфира?

— Очень.

— Притом что это было не первое его увольнение.

— Это было не просто отстранение от эфира. Он сильно переживал, что он больше не комментатор.

— Казалось бы, уже было не то время, когда эфирные каналы — это единственная платформа, где можно работать.

— Хотя все последние годы он говорил: «Я больше не комментатор, меня это больше не интересует», на самом деле для него это была очень большая травма. Я помню, тогда у меня был разговор с одним будущим нынешним иноагентом, который осуждал Васю за то, что тот сначала отказался работать на «Матч ТВ», а потом согласился. Я говорю: «Ты не понимаешь, Вася без этого не может. Без этих прямых эфиров, без этой, не знаю, игры „Мальорки“ в час тридцать ночи».

А в YouTube, Instagram и прочее его уже силком затащили, он пошел туда, потому что молодежь его уговаривала. Он открыл для себя YouTube, когда его отстранили в 2018 году от чемпионата мира в России, который он мечтал комментировать. И в этом же году открыл телеграм. Но это не был сознательный переход. Мне кажется, телевизионного комментаторства ему не хватало до самого конца.

— Если идти по хронологии, он же комментатором стал не сразу. И даже спортивным журналистом стал не сразу.

— Он вообще не планировал быть спортивным журналистом. Начинал он с политической журналистики. Это самое модное, самое актуальное, что вообще могло привлекать на телевидении юного человека в конце 1980‑х — начале 1990‑х. Он начинал в программе «Политбюро», у Александра Политковского, одного из ведущих программы «Взгляд». А дальше была цепочка случайностей.

В 1993 году, в октябре, Любимов и Политковский ночью вышли в эфир после штурма «Останкино», когда Гайдар позвал людей защищать демократию на Тверскую к Моссовету. И эти ребята не поддержали призыв, не выступили за Ельцина, и после этого их убрали из эфира. Одновременно запустился НТВ, сначала на санкт-петербургском канале, потом на четвертой кнопке, где раньше был образовательный канал. Одновременно Шамиль Тарпищев, личный тренер Ельцина по теннису и президент Национального фонда спорта, получил преференции по импорту алкоголя и сигарет. А попутно со стороны фонда рассматривался сначала запуск спортивного канала, а потом это перетекло в то, что НТВ по условиям лицензии должен был определенное количество часов выделять под спорт. В результате там появились и «Футбольный клуб», и программа о теннисе, и еще что-то общеспортивное.

«Футбольный клуб» открыли, не понимая толком, как и с кем его делать. Не было готового ведущего. Для начала взяли двух пишущих журналистов из еженедельника «Футбол». А пишущие люди и тогда, и сейчас немножко презирают телевидение. И когда у ведущего «Футбольного клуба» Олега Винокурова встал выбор — поехать писать про чемпионат мира в США или остаться вести программу на НТВ, он выбрал поездку в США. А Вася в этот момент просто пересиживал и ждал, когда Политковский запустится с новой программой.

— Меня поразило, что еще в «Политбюро» он брал интервью у вице-премьера Глазьева, у генерала Руцкого в Белом доме, у Кирсана Илюмжинова. То есть это не был просто стажер с микрофоном.

— Тогда почти все были стажерами с микрофоном, но при этом тебе не надо было сидеть годами на подхвате и ждать, когда уступят дорогу. Все очень быстро начинали. Вася делал сюжет про спор хозяйственных субъектов, когда Отари Квантришвили и глава хоккейной федерации Валентин Сыч делили российский хоккей. В результате сначала расстреляли Квантришвили, потом расстреляли Сыча Валентина Лукича. Все на самом деле было, конечно, невесело. Я, когда начал готовить книжку, пошел в библиотеку и поднял подшивку газеты «Сегодня» за 94-й год, то есть год дебюта Васи с «Футбольным клубом». И там в каждом номере — полоса «Происшествия»: расстрелы, похищения, выкупы. И этого хватало на полосу каждый день. Вроде бы я в это время жил и все это читал, но меня это так резануло.

— Я помню, как впервые купил газету «Сегодня», и там была колонка Дениса Горелова про ретроспективу фильмов с участием Мэрилин Монро. А спорт, прямо скажем, гораздо более консервативная отрасль. И Уткин пришел в спортивную журналистику с совершенно новым языком — условно с полосы «Искусство» в газете «Сегодня».

— Вася все-таки получил филологическое образование, пусть и в педагогическом, на который выпускники филфака смотрят свысока, но все же. Он был очень читающим мальчиком, как почти все мы в то время. Потом, я про это ничего раньше не знал, но, когда его сестра Аня рассказывала о Васькином детстве, я понял, что у него с самых ранних лет была очень глубокая футбольная база.

— А в чем она заключалась? Действительно ли он интересовался футболом больше, чем среднестатистический советский школьник того поколения?

— Я думаю, половина советских школьников очень интересовалась футболом. Вася всё смотрел, всё читал, комментировал, записывал в тетрадку. Меня потрясло, когда я пересматривал его публикации, что он названия французских стадионов с чемпионата Европы 1984 года писал по памяти ровно с теми же ошибками, с какими писали в советских газетах в 1984‑м. А сверху наложился драйвовый опыт программ телекомпании «ВИД» 1992–93 годов. И еще природная бездна обаяния.

— Когда ты впервые увидел «Футбольный клуб», ты понимал, что это новый язык, новое слово в спортивной журналистике?

Но тут надо честно сказать: все привыкли, что «Футбольный клуб» — это Вася, но на самом деле это их тандем с Димой Фёдоровым. Очень трудно различить, кто из них больше сделал. Просто так получилось, что один больше был в кадре, а другой — за кадром.

— Известно, что все репортеры НТВ в какой-то момент стали говорить с интонациями Парфёнова. Можно ли сказать, что целое поколение футбольных комментаторов оказалось заражено вирусом Уткина?

Такой фигуры, которую знают все, в футбольном и не только в футбольном мире, действительно не появилось. В современных реалиях она вообще невозможна. Опять же, он сразу стал выходить за пределы футбольного мира и стал интересен не только болельщикам. Совсем молодой пацан, 30 лет, и его на «Школу злословия» зовут Таня и Дуня, очень далекие от футбола.

— Понятно, чем Уткин мог быть им интересен. Он принес изящную словесность в ту сферу, где ее никогда не было.

— Она была, конечно. Вася не был первым на самом деле. Он просто работал на телевидении. Это всегда заметнее, чем публикации в газете либо в журнале, просто по определению. Если смотреть чуть шире на журналистику, мы читали Курицына в то время, который тоже в похожей манере писал про футбол. Просто люди, которые спортом не интересуются, не знают, что в спортивной журналистике происходит. Им кажется, что там все одинаковое. Скучное, серое, неинтересное.

У Юрия Трифонова есть рассказ «Недолгое пребывание в камере пыток», где он в 1964 году едет корреспондентом на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. И там в начале есть фраза: «Мне казалось, что о спорте можно писать так же серьезно, как о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Мне кажется, Вася до конца жизни думал, что о спорте можно говорить так же серьезно, как о гробнице Медичи.

— Талант Уткина еще и в том, что его серьезность, невозмутимое выражение лица сочеталось с шутками на грани фола. Я до сих пор помню его комментарий в матче Англия — Тринидад и Тобаго, где у судьи была фамилия Прендергаст. Или фразу после матча Англия — Португалия в 2004‑м: «Друзья, это был эпический... Нет, это был неэпический матч!»

— У него была моментальная реакция, что, конечно, отличает телевизионных людей от пишущих. Пишущие чаще всего долго думают, а у него это рождалось просто влет. За это он очень ценил Доренко и Невзорова и даже внутренне соревновался с ними. Я не разделял это увлечение, не понимал, как ради остроты слова можно стать такими, как они. А Васю это вообще не интересовало, для него было главное, что можно так пошутить.

— Сейчас кажется, что Уткин всегда был всеобщим любимцем. Но это же не так. Многих его манера наверняка раздражала.

— Да, сначала она раздражала ветеранов медийного и футбольного цеха по понятным причинам. Наверное, все молодое и живое всегда кого-то из ветеранов раздражает. Конечно, Вася мог обидеть, мог быть злым, резким — не только в шутках, но и в близких отношениях.

— Откуда была эта резкость? От принципиальности, от обиды на мир, от звездной болезни?

— Точно не от звездной болезни. Мне кажется, у него были свои очень сложные отношения с миром. Я его тоже до конца не понимал. С твоим положением, статусом почему ты на какие-то вещи обижаешься, вообще на них обращаешь внимание? Я понимал, что как бы ему часто бывает больно и одиноко. Я понимал, что в конфликте он черпает какую-то свою энергию. Когда был скандал с Соловьёвым, например. Вообще, чем громче был публичный срач, чем серьезнее был противник, тем больше Вася расцветал. Ему это дико нравилось.

— Ты говоришь, он сразу начал выходить за пределы футбола. Я вспоминаю тут слова Лидии Гинзбург про Шкловского, Тынянова, интеллектуалов 1920‑х годов: «В них было много силы, и она хотела проявляться». Вот и у Уткина такая полнота жизни, которой одного «Футбольного клуба» было мало. А как тебе кажется, почему его в какой-то момент стало так везде много? Зачем ему это было надо?

— Для меня вообще непонятен ритм жизни телевизионных людей. Днем берут интервью, потом два часа паузы, потом садятся в эфир комментировать матч, через час еще какой-то матч. А для него этот бешеный ритм был абсолютно органичен. А еще после этого завалиться в какую-нибудь «Метелицу» и гудеть там до утра. Есть мнение, что если бы Вася поучился, например, актерскому мастерству, то смог бы стать актером. А если бы проявил чуть больше усидчивости, смог бы написать прекрасную книгу. И я тоже так думал иногда: «Ну что ты распыляешься?» Но когда я начал собирать и перечитывать его тексты, то понял: не мог он иначе. Не мог он стать только актером или по 3–4 часа писать книгу каждый день. Дыхание у него было не такое.

— После того как ты всё перечитал и передумал, как тебе кажется, в чем главная драма жизни Уткина?

— Не знаю, насколько это корректно прозвучит, но однажды он мне сказал: «Знаешь, Стас, здорово, что ты себя заново нашел в чем-то другом. У меня же жизнь довольно резко поменялась в какой-то момент». И он явно об этом думал, как заново себя найти в другом. Что-то в этом его волновало здесь.

— Не знаю, как сформулировать этот вопрос, чтобы он не прозвучал хвастливо и самонадеянно. Но не кажется ли тебе, что этот период, когда случилась карьера Уткина, от середины 1990‑х до середины 2000‑х, — это был абсолютный золотой век для неполитической журналистики в России, как 1960‑е для рок-н-ролла?

Ничего плохого не хочу сказать про бизнес, все это правильно, но вместе с этим начался период трусливых форматов. Потому что для эффективного менеджера важно не ошибиться. Не рисковать, потому что риск — это возможность большого выигрыша, но и большого проигрыша. Лучше сделать ровненько, пускай хреновенько, но по шаблону. Тогда никто тебя не осудит. А расцвет приходит тогда, когда люди по-крупному рискуют и по-настоящему этого хотят. Наверное, еще и поэтому Васина история, вне зависимости, насколько люди его знали и любили ли они футбол, — она сейчас близка и понятна.

— Это, конечно, еще была эпоха редакций.

— В том числе. Редакций, коллективов, команд, банд. Все друг перед другом выделывались, все друг у друга учились, конкурировали, ревновали, уводили девушек, бухали — всё вместе, да. И подпитывали друг друга. На удаленке это просто невозможно. А сейчас этого опять-таки не может быть по определению. В медийном поле точно.

— В книжке есть выдающаяся фотография — возможно, лучшая фотография Уткина, — где он сидит на перевернутой лодке, с таким настороженным взглядом. Ты не помнишь историю ее появления?

Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС, Белкин Алексей / Бизнес Online / ТАСС, Виктор Борисов / ТАСС, Виноградов Сергей / ТАСС