Уткин навсегда: каким запомнился человек, изменивший спортивную журналистику

Обсудить0

В издательстве «Альпина нон-фикшн» и в Яндекс Книгах вышла «Книга Уткина: Мы тут жизнь живем» со статьями и фотографиями Василия Уткина. Легендарный журналист и спортивный комментатор умер в марте 2024 года в возрасте 52 лет. Составителем книги выступил его друг и коллега Станислав Гридасов, с которым специально для Кинопоиска поговорил Юрий Сапрыкин. Они обсудили, каким запомнился Уткин своим читателям, коллегам, друзьям, близким, как он изменил спортивную журналистику и что он сам думал о своей работе.

Юрий Сапрыкин

@yury_saprykin

Редактор и критик

Станислав Гридасов

Журналист, историк спорта

— Героя этой книги все знают, и у всех о нем есть какое-то свое представление. Когда ты собирал книжку, что тебе хотелось рассказать — из того, что людям не известно? Как ты хотел дорисовать его портрет?

— Я не претендовал на то, чтобы писать биографию Васи. И не претендую на экспертизу — что я лучше всех его знаю, лучше помню, лучше представляю. Мне вообще казалось важным рассказать о нем не своими словами, а через людей.

Я понимаю, что претензий будет много, потому что Уткин реально у всех свой. Будут вопросы: «А почему не рассказано про „Барселону“ или „Реал“ или про футбольную конференцию, которую он вел много лет?» Еще книги не было, а меня уже спрашивали: «А там будет история про клуб „Эгриси“? А про Тину Канделаки? А, ну тогда все понятно». Будут недовольные, сто процентов.

Я, когда собирал эту книгу, вспоминал фразу из Даррелла: «Как вырос Персуорден после смерти». После смерти человек меняется — в воспоминаниях, в воображении других людей. Для преданных фанатов его образ становится более идеализированным. Вообще, смерть преображает. Особенно ранняя, трагическая. Я все это понимал, и, опять же, я не претендую, что эта книжка самая правильная.

Там же не только воспоминания, там избранные Васины публикации. Вася писал много, иногда блестяще, иногда неряшливо — по-разному. И когда я просмотрел первые 20–30 страниц его текстов, они сами начали во что-то складываться. Я понимал, что у него есть некий корпус написанного про работу, про профессию, он любил об этом рассуждать. Но вдруг выяснилось, что, помимо этого, у него много размышлений о судьбе, о смерти, о предназначении, о том, что человек оставляет после себя. Я почти сразу понял, что там не будет много материалов о футболе. Именно футбольные тексты, за исключением особо памятных историй типа Евро‑2008, — это уже не работает. Книга получилась больше про время, про эпоху, про нашу постоянно меняющуюся жизнь. От начала 1990‑х и через все сломы последних 30 лет.

— А в книжке есть история про Тину Канделаки?

— Есть, конечно. Можно сказать, целая глава. Мы же помним, как это было: отказался работать на «Матч ТВ», потом согласился, потом был уволен за то, что уснул в эфире. И тогдашние реакции на Васю — это сейчас они по большей части благостные, а в книге есть кусочек, что писали в комментариях, когда Вася объявил о том, что остался без работы.

— Он сильно переживал тогда отлучение от эфира?

— Очень.

— Притом что это было не первое его увольнение.

— Это было не просто отстранение от эфира. Он сильно переживал, что он больше не комментатор.

— Казалось бы, уже было не то время, когда эфирные каналы — это единственная платформа, где можно работать.

— Хотя все последние годы он говорил: «Я больше не комментатор, меня это больше не интересует», на самом деле для него это была очень большая травма. Я помню, тогда у меня был разговор с одним будущим нынешним иноагентом, который осуждал Васю за то, что тот сначала отказался работать на «Матч ТВ», а потом согласился. Я говорю: «Ты не понимаешь, Вася без этого не может. Без этих прямых эфиров, без этой, не знаю, игры „Мальорки“ в час тридцать ночи».

А в YouTube, Instagram и прочее его уже силком затащили, он пошел туда, потому что молодежь его уговаривала. Он открыл для себя YouTube, когда его отстранили в 2018 году от чемпионата мира в России, который он мечтал комментировать. И в этом же году открыл телеграм. Но это не был сознательный переход. Мне кажется, телевизионного комментаторства ему не хватало до самого конца.

Обложка книги

— Если идти по хронологии, он же комментатором стал не сразу. И даже спортивным журналистом стал не сразу.

— Он вообще не планировал быть спортивным журналистом. Начинал он с политической журналистики. Это самое модное, самое актуальное, что вообще могло привлекать на телевидении юного человека в конце 1980‑х — начале 1990‑х. Он начинал в программе «Политбюро», у Александра Политковского, одного из ведущих программы «Взгляд». А дальше была цепочка случайностей.

В 1993 году, в октябре, Любимов и Политковский ночью вышли в эфир после штурма «Останкино», когда Гайдар позвал людей защищать демократию на Тверскую к Моссовету. И эти ребята не поддержали призыв, не выступили за Ельцина, и после этого их убрали из эфира. Одновременно запустился НТВ, сначала на санкт-петербургском канале, потом на четвертой кнопке, где раньше был образовательный канал. Одновременно Шамиль Тарпищев, личный тренер Ельцина по теннису и президент Национального фонда спорта, получил преференции по импорту алкоголя и сигарет. А попутно со стороны фонда рассматривался сначала запуск спортивного канала, а потом это перетекло в то, что НТВ по условиям лицензии должен был определенное количество часов выделять под спорт. В результате там появились и «Футбольный клуб», и программа о теннисе, и еще что-то общеспортивное.

«Футбольный клуб» открыли, не понимая толком, как и с кем его делать. Не было готового ведущего. Для начала взяли двух пишущих журналистов из еженедельника «Футбол». А пишущие люди и тогда, и сейчас немножко презирают телевидение. И когда у ведущего «Футбольного клуба» Олега Винокурова встал выбор — поехать писать про чемпионат мира в США или остаться вести программу на НТВ, он выбрал поездку в США. А Вася в этот момент просто пересиживал и ждал, когда Политковский запустится с новой программой.

— Меня поразило, что еще в «Политбюро» он брал интервью у вице-премьера Глазьева, у генерала Руцкого в Белом доме, у Кирсана Илюмжинова. То есть это не был просто стажер с микрофоном.

— Тогда почти все были стажерами с микрофоном, но при этом тебе не надо было сидеть годами на подхвате и ждать, когда уступят дорогу. Все очень быстро начинали. Вася делал сюжет про спор хозяйственных субъектов, когда Отари Квантришвили и глава хоккейной федерации Валентин Сыч делили российский хоккей. В результате сначала расстреляли Квантришвили, потом расстреляли Сыча Валентина Лукича. Все на самом деле было, конечно, невесело. Я, когда начал готовить книжку, пошел в библиотеку и поднял подшивку газеты «Сегодня» за 94-й год, то есть год дебюта Васи с «Футбольным клубом». И там в каждом номере — полоса «Происшествия»: расстрелы, похищения, выкупы. И этого хватало на полосу каждый день. Вроде бы я в это время жил и все это читал, но меня это так резануло.

— Я помню, как впервые купил газету «Сегодня», и там была колонка Дениса Горелова про ретроспективу фильмов с участием Мэрилин Монро. А спорт, прямо скажем, гораздо более консервативная отрасль. И Уткин пришел в спортивную журналистику с совершенно новым языком — условно с полосы «Искусство» в газете «Сегодня».

— Вася все-таки получил филологическое образование, пусть и в педагогическом, на который выпускники филфака смотрят свысока, но все же. Он был очень читающим мальчиком, как почти все мы в то время. Потом, я про это ничего раньше не знал, но, когда его сестра Аня рассказывала о Васькином детстве, я понял, что у него с самых ранних лет была очень глубокая футбольная база.

— А в чем она заключалась? Действительно ли он интересовался футболом больше, чем среднестатистический советский школьник того поколения?

— Я думаю, половина советских школьников очень интересовалась футболом. Вася всё смотрел, всё читал, комментировал, записывал в тетрадку. Меня потрясло, когда я пересматривал его публикации, что он названия французских стадионов с чемпионата Европы 1984 года писал по памяти ровно с теми же ошибками, с какими писали в советских газетах в 1984‑м. А сверху наложился драйвовый опыт программ телекомпании «ВИД» 1992–93 годов. И еще природная бездна обаяния.

— Когда ты впервые увидел «Футбольный клуб», ты понимал, что это новый язык, новое слово в спортивной журналистике?

— Да, конечно. Мне кажется, это было очевидно сразу. Я тогда работал в «Спорт-Экспрессе», и в 1994‑м лично мне он уже казался несколько конформистским и устаревшим. Мы уже читаем «Коммерсантъ» и газету «Сегодня», вот‑вот появится журнал «Матадор», вообще первый глянец. Было видно, что журналистика вокруг уже другая, она развивается, а спорт опять стагнирует.

Василий Уткин, 1995 год

И Вася пришел как раз из другой журналистики, с другим культурным багажом, не имея за собой никакого шлейфа, шаблонов, связей, — и это выглядело невероятно свежо.

Но тут надо честно сказать: все привыкли, что «Футбольный клуб» — это Вася, но на самом деле это их тандем с Димой Фёдоровым. Очень трудно различить, кто из них больше сделал. Просто так получилось, что один больше был в кадре, а другой — за кадром.

— Известно, что все репортеры НТВ в какой-то момент стали говорить с интонациями Парфёнова. Можно ли сказать, что целое поколение футбольных комментаторов оказалось заражено вирусом Уткина?

— Да, конечно. Было огромное влияние, не только на телевизионных комментаторов, но и на пишущих журналистов. От Васи пошло такое переусложненное словоупотребление, где очень легко скатиться в пошлость, хотя сам Вася чаще удерживался на грани.


Я смотрел недавно интервью, где собеседники — один с бывшего НТВ, другой из футбольного мира — говорили: «Сколько прошло лет, а ведь, кроме Васи, никого не появилось».

Такой фигуры, которую знают все, в футбольном и не только в футбольном мире, действительно не появилось. В современных реалиях она вообще невозможна. Опять же, он сразу стал выходить за пределы футбольного мира и стал интересен не только болельщикам. Совсем молодой пацан, 30 лет, и его на «Школу злословия» зовут Таня и Дуня, очень далекие от футбола.

— Понятно, чем Уткин мог быть им интересен. Он принес изящную словесность в ту сферу, где ее никогда не было.

— Она была, конечно. Вася не был первым на самом деле. Он просто работал на телевидении. Это всегда заметнее, чем публикации в газете либо в журнале, просто по определению. Если смотреть чуть шире на журналистику, мы читали Курицына в то время, который тоже в похожей манере писал про футбол. Просто люди, которые спортом не интересуются, не знают, что в спортивной журналистике происходит. Им кажется, что там все одинаковое. Скучное, серое, неинтересное.

У Юрия Трифонова есть рассказ «Недолгое пребывание в камере пыток», где он в 1964 году едет корреспондентом на зимнюю Олимпиаду в Инсбрук. И там в начале есть фраза: «Мне казалось, что о спорте можно писать так же серьезно, как о гробнице Лоренцо Медичи во Флоренции». Мне кажется, Вася до конца жизни думал, что о спорте можно говорить так же серьезно, как о гробнице Медичи.

— Талант Уткина еще и в том, что его серьезность, невозмутимое выражение лица сочеталось с шутками на грани фола. Я до сих пор помню его комментарий в матче Англия — Тринидад и Тобаго, где у судьи была фамилия Прендергаст. Или фразу после матча Англия — Португалия в 2004‑м: «Друзья, это был эпический... Нет, это был неэпический матч!»

— У него была моментальная реакция, что, конечно, отличает телевизионных людей от пишущих. Пишущие чаще всего долго думают, а у него это рождалось просто влет. За это он очень ценил Доренко и Невзорова и даже внутренне соревновался с ними. Я не разделял это увлечение, не понимал, как ради остроты слова можно стать такими, как они. А Васю это вообще не интересовало, для него было главное, что можно так пошутить.

Василий Уткин, 2005 год

— Сейчас кажется, что Уткин всегда был всеобщим любимцем. Но это же не так. Многих его манера наверняка раздражала.

— Да, сначала она раздражала ветеранов медийного и футбольного цеха по понятным причинам. Наверное, все молодое и живое всегда кого-то из ветеранов раздражает. Конечно, Вася мог обидеть, мог быть злым, резким — не только в шутках, но и в близких отношениях.

— Откуда была эта резкость? От принципиальности, от обиды на мир, от звездной болезни?

— Точно не от звездной болезни. Мне кажется, у него были свои очень сложные отношения с миром. Я его тоже до конца не понимал. С твоим положением, статусом почему ты на какие-то вещи обижаешься, вообще на них обращаешь внимание? Я понимал, что как бы ему часто бывает больно и одиноко. Я понимал, что в конфликте он черпает какую-то свою энергию. Когда был скандал с Соловьёвым, например. Вообще, чем громче был публичный срач, чем серьезнее был противник, тем больше Вася расцветал. Ему это дико нравилось.

— Ты говоришь, он сразу начал выходить за пределы футбола. Я вспоминаю тут слова Лидии Гинзбург про Шкловского, Тынянова, интеллектуалов 1920‑х годов: «В них было много силы, и она хотела проявляться». Вот и у Уткина такая полнота жизни, которой одного «Футбольного клуба» было мало. А как тебе кажется, почему его в какой-то момент стало так везде много? Зачем ему это было надо?

— Для меня вообще непонятен ритм жизни телевизионных людей. Днем берут интервью, потом два часа паузы, потом садятся в эфир комментировать матч, через час еще какой-то матч. А для него этот бешеный ритм был абсолютно органичен. А еще после этого завалиться в какую-нибудь «Метелицу» и гудеть там до утра. Есть мнение, что если бы Вася поучился, например, актерскому мастерству, то смог бы стать актером. А если бы проявил чуть больше усидчивости, смог бы написать прекрасную книгу. И я тоже так думал иногда: «Ну что ты распыляешься?» Но когда я начал собирать и перечитывать его тексты, то понял: не мог он иначе. Не мог он стать только актером или по 3–4 часа писать книгу каждый день. Дыхание у него было не такое.

— После того как ты всё перечитал и передумал, как тебе кажется, в чем главная драма жизни Уткина?

— Не знаю, насколько это корректно прозвучит, но однажды он мне сказал: «Знаешь, Стас, здорово, что ты себя заново нашел в чем-то другом. У меня же жизнь довольно резко поменялась в какой-то момент». И он явно об этом думал, как заново себя найти в другом. Что-то в этом его волновало здесь.

— Не знаю, как сформулировать этот вопрос, чтобы он не прозвучал хвастливо и самонадеянно. Но не кажется ли тебе, что этот период, когда случилась карьера Уткина, от середины 1990‑х до середины 2000‑х, — это был абсолютный золотой век для неполитической журналистики в России, как 1960‑е для рок-н-ролла?

— Конечно. Абсолютно. Сейчас, конечно, много разговоров про политические обстоятельства, давление, цензуру и прочее. Это совершенно очевидно и понятно. Но ведь на самом деле закат этой истории начался даже не с Крыма, когда крупные западные рекламодатели начали массово уходить с рынка.

Василий Уткин, 2018


Все это буйство свободы, фантазии, драйва начало уходить, когда пришло поколение эффективных менеджеров с ебитдой.

Ничего плохого не хочу сказать про бизнес, все это правильно, но вместе с этим начался период трусливых форматов. Потому что для эффективного менеджера важно не ошибиться. Не рисковать, потому что риск — это возможность большого выигрыша, но и большого проигрыша. Лучше сделать ровненько, пускай хреновенько, но по шаблону. Тогда никто тебя не осудит. А расцвет приходит тогда, когда люди по-крупному рискуют и по-настоящему этого хотят. Наверное, еще и поэтому Васина история, вне зависимости, насколько люди его знали и любили ли они футбол, — она сейчас близка и понятна.

— Это, конечно, еще была эпоха редакций.

— В том числе. Редакций, коллективов, команд, банд. Все друг перед другом выделывались, все друг у друга учились, конкурировали, ревновали, уводили девушек, бухали — всё вместе, да. И подпитывали друг друга. На удаленке это просто невозможно. А сейчас этого опять-таки не может быть по определению. В медийном поле точно.

— В книжке есть выдающаяся фотография — возможно, лучшая фотография Уткина, — где он сидит на перевернутой лодке, с таким настороженным взглядом. Ты не помнишь историю ее появления?

— Это GQ, последний номер, который делала наша команда. Номер был посвящен 30-летним. Там была фотосессия, по одной фотографии от героев поколения. В число которых, естественно, попало много наших друзей. Помимо Васи, там был Максим Семеляк, был Константин Мурзенко, был Шнуров, был близкий Васин кореш Влад Радимов, который представлял футболистов. И там была, собственно, прощальная колонка главного редактора Алексея Зимина. Мне до сих пор пишут в личке люди, которые помнят этот текст дословно.

Разворот из книги

Мы сделали этот номер для тех и про тех, кто был сделан в Советском Союзе и кому сейчас плюс-минус лет тридцать. Это поколение, которое не успело сесть ни на трубу, ни на MTV, и к этому поколению в большинстве своем принадлежит наша редакция. Мы не стали важными собственниками, но одновременно мы не стали ничьей собственностью. Единственный настоящий капитал, который нам подарили, — это свобода, и жизнь — это именно тот самый срок, который нужен для того, чтобы научиться этим капиталом пользоваться.

Алексей Зимин, GQ, январь 2004-го

Вообще, когда собираешь такую книгу, погружаешься в разные воспоминания, в том числе о своей жизни. История с этой книгой во всех смыслах очень личная. Очень непростая. Поэтому, наверное, и книга получилась такой грустной. Хотя не знаю, как можно сделать веселую книгу про близкого друга, который только что умер.

Читайте и слушайте «Книга Уткина: Мы тут жизнь живем» в Яндекс Книгах. Промокод KINOPOISK MEDIA для новых пользователей.


Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС, Белкин Алексей / Бизнес Online / ТАСС, Виктор Борисов / ТАСС, Виноградов Сергей / ТАСС

Смотрите также

23 апреля17
9 апреля7
29 марта18
21 апреля16

Главное сегодня

20 ноября1
19 ноября5
20 ноября13
20 ноября4
20 ноября6
20 ноября2
20 ноября3
Комментарии
Чтобы оставить комментарий, войдите на сайт. Возможность голосовать за комментарии станет доступна через 8 дней после регистрации