Роман Эдуарда Веркина «Сорока на виселице» издательства Inspiria победил в номинации «Художественная проза» на премии XX сезона национальной литературной премии «Большая книга». Книжный обозреватель и специалист в области фантастики Василий Владимирский рассказал, почему стоит прочесть историю об утопическом мире далекого будущего, гениальных физиках и загадочном Большом Жюри. «Сороку на виселице» можно прочитать и послушать в Яндекс Книгах.
Василий Владимирский
Книжный обозреватель, ведущий подкаста «ФантКаст», соорганизатор премии «Новые горизонты»
Эдуард Веркин начинал карьеру как автор литературы для детей и подростков, и вполне успешно: его произведения трижды отмечены премией «Заветная мечта», дважды — премией «Книгуру», включены в почетный список Международного совета по детской книге IBBY Honour List. Неплохо знают его и любители фантастики: в 2017 году повесть Веркина «ЧЯП» была удостоена премии «Новые горизонты», а роман «Остров Сахалин» (2018) собрал целый урожай премиального золота и был переведен на семь языков, включая японский. Но останавливаться на достигнутом писатель не собирается: эксперименты с жанром и формой продолжаются.
Самой популярной читательской реакцией на предыдущий роман Эдуарда Веркина, гигантский двухтомник «снарк снарк» (2022), стало недоумение: что хотел сказать автор? Нет, все понятно, но что конкретно? Это, впрочем, не помешало книге выйти в финал обеих крупнейших литературных премий России — «Большой книги» и «Ясной Поляны». За четыре года до того, в 2018-м, постапокалиптический веркинский «Остров Сахалин» вызвал в соцсетях напряженную дискуссию о зашифрованных подтекстах и скрытых авторских посланиях, большинство участников этих споров во мнениях так и не сошлись.
«Сороку на виселице» позиционируют как НФ-роман в духе «старой доброй советской фантастики». То есть литературы, где двусмысленности не приветствовались, а ясность, напротив, возводилась в идеал. Но если вы надеетесь, что на сей раз голову ломать не придется, вынужден разочаровать: нет, проще не будет.
Начинается «Сорока на виселице» вполне традиционно. Место действия — светлый и комфортный мир будущего, «полуденная» утопия в духе братьев Стругацких, «мир, в котором хочется жить» (однако приходится раз за разом умирать, но попробуем обойтись без спойлеров). На пустынной планете Реген, где расположен филиал Мельбурнского института Пространства, собирается Большое Жюри, чтобы решить судьбу масштабного и рискованного эксперимента. Его готовят синхронные физики, изучающие природу внезапных совпадений, неожиданных повторений и неявных взаимосвязей. По традиции одну половину Жюри составляют авторитетные отраслевые эксперты, а вторая формируется случайным образом из обычных земных обывателей. Главный герой Ян — представитель вымирающей профессии спасателей, предельно далекий от проблем современной науки. Он вытягивает счастливый (хотя это как посмотреть) билет и отправляется на Реген в звездолете с поэтичным названием «Тощий дрозд».
Но на этом простота и ясность заканчиваются, и начинается игра со свободными ассоциациями, жонглирование скрытыми смыслами — натуральный «поток Юнга» (именно так называется условный цикл, к которому относится «Сорока на виселице»).
Несмотря на заявленный масштаб, «Сорока» — история камерная, локальная. Такая абсурдистская пьеса «В ожидании Большого Жюри», в которой, по сути, всего пять действующих лиц: Энтузиаст, Скептик, Библиотекарша, Администратор и герой-повествователь — его можно назвать Наблюдателем. У пяти этих персонажей есть имена и фамилии, но амплуа прописаны настолько четко, что запоминать, как кого зовут, даже необязательно — здесь можно углядеть неявную отсылку к Станиславу Лему с его безымянными Навигаторами, Капитанами и Бортинженерами из «Эдема» и «Непобедимого». Остальные две сотни сотрудников Института Пространства и члены экипажа «Тощего дрозда» почти не фигурируют в сюжете; в некоторых эпизодах появляется Доктор, но с чисто служебными репликами типа «кушать подано».
Нарратив Веркина почти полностью построен на диалогах и внутренних монологах: герои рассуждают о снах касаток и бессмертных медведях, о неизбежном самоубийстве искусственного интеллекта и бесчисленных бумажных книгах, раскиданных по всем обитаемым и необитаемым мирам Ойкумены, об информационных «ракушках» и древних проволочных головоломках. Все это может иметь отношение к синхронной физике, а может не иметь. Причинно-следственные связи нарушены, внутренняя логика плывет, недостоверные рассказчики торжествуют. Да и сама синхронная физика то ли трамплин, который поможет человечеству пробить гносеологический потолок, преодолеть внутренние пределы и по-настоящему открыть для себя Вселенную, то ли злая шутка гениального безумца. А может, и то и другое одновременно — дихотомия в книгах Веркина не приветствуется. Как говорит герой-повествователь:
«Невероятная и не очень складная история… Нескладная и от этого, на мой взгляд, правдоподобная. В настоящем, книжном пространстве присутствовало бы больше логики, вымысел обязан быть логичным и непротиворечивым, реальность — нет».
Центральное место на картине Питера Брейгеля Старшего, в честь которой назван роман, занимает небывалая, невозможная в евклидовом пространстве геометрическая фигура, топологический нонсенс, который сделал бы честь Маурицу Эшеру. Это первый звоночек, предупреждение читателю: любое мнимое сходство обманчиво. Автор играет на контрасте между внешней формой и внутренним содержанием, между рациональностью научной фантастики и иррациональностью, алогичностью мира. «Сорока на виселице» — соляристика без Соляриса, «Волны гасят ветер» без люденов, «Далекая радуга» без «эффекта волны». Однако поиск рационального зерна может превратиться в навязчивую манию — не исключено, что именно такого эффекта добивается автор.
И, надо признать, добивается не без успеха. Чтение Веркина — занятие небезопасное; его проза как загадочный фермент LC, который планируют использовать синхронные физики Регена, чтобы раскрепостить сознание испытуемых: провоцирует апофению, подталкивает к бесконечному поиску закономерностей и сходств, параллелей и аллюзий, подлинных, а чаще мнимых. «Что может означать шишка, что символизирует нож?» Все что угодно и ничего конкретно. И чем выше процент прозы Веркина в крови у читателя, тем тяжелее протекает эта болезнь. Скажем, рыжая собака, о которой мельком вспоминает главный герой «Сороки», — уж не из «Острова Сахалина» ли она прискакала? Или, может быть, из «Хроники Страны Мечты»?
Веркин и сам ненавязчиво подкидывает теории и версии, предлагает возможные объяснения такого подхода:
«Аспирантка Ильина <…> утверждала, что все задания профессора, напротив, — социальный эксперимент, абсурд-тест. Наше общество за последние столетия отвыкло от абсурда, он ушел из жизни, он незнаком широким массам, и вот профессор В. решил изучить механизмы вторжения абсурда в ткань реальности, реакцию свидетелей и участников. Антропология, не более».
Вряд ли все так просто: из нашей жизни абсурд никуда не уходил, даже не планировал, мы от него не отвыкли (хотя иногда хотелось бы). Эдуард Веркин вольно или невольно выводит, скорее, на другое обобщение: именно абсурд — неизменная константа мироздания, «праздник, который всегда с тобой». В любых пространствах и в любые времена он определяет вектор и задает ориентиры — в провинциальном Чагинске нулевых, на Сахалине, пережившем зомби-апокалипсис, в далеком светлом Мире Полудня.
Жизнь — это абсурд, а абсурд — это жизнь.
Ну а все остальное — уже литература.
Материал обновлен в декабре 2025 года после победы романа на премии «Большая книга».
