«Пушкин — близкий и родной»: как снимали «Пророка» с Юрой Борисовым

Особняк Половцова на Большой Морской в Петербурге славен своими роскошными интерьерами, а также тем, что Пушкин в нем никогда не бывал. И тем не менее съемки «Пророка» проходят именно здесь под бдительным оком сотрудниц Дома архитектора. Они следят, чтобы никто не поцарапал бесценный паркет или, боже упаси, не повредил мебель. Надевая бахилы, я ловлю себя на том же образе мыслей, только по отношению к «солнцу русской поэзии». Поцарапают! Сломают! Потеряют!

Едва успеваю притушить внутреннего филолога, как по лестнице спускается девушка из массовки в таком наряде, который больше напоминает о «ревущих 20-х», чем о первой трети XIX века. Приходится напомнить себе, что в кино всё условность, и если Пушкина может сыграть Юра Борисов, то почему бы… «Он же совсем непохож!» — возмущается мой филолог и падает в обморок при виде исполнителя главной роли. Тот как раз у входа на съемочную площадку смеется с коллегами, одетыми в мундиры и сюртуки.

Всей душой понимая свое второе «я», быстро прохожу мимо: Борисов интервью во время работы не дает, чтобы не сбиться с погружения в образ. Ради этого погружения он снял квартиру на Мойке недалеко от музея-квартиры поэта (на первом этаже, с видом на Неву) и проводит теперь вечера в духе своего героя: играет в карты с партнерами по съемкам и читает стихи. Впрочем, позже продюсер Пётр Ануров расскажет, что сначала Юра сильно сомневался в своей способности сыграть Пушкина: «Его ломало и мучило, он то подходил к роли, то отходил от нее. Это был долгий большой путь, пока он не принял решение окончательно. Сейчас он на площадке счастлив».

К дверям Дубового зала, где располагается место пленительного счастья Юры Борисова, я стараюсь подойти очень тихо. Получается так себе: сочетание защитной пленки на паркете и синих бахил на ногах дает оглушительный эффект. Хорошо, что в это время объявляют перерыв. Актеры массовых сцен тут же высыпаются в коридор, как разноцветные драже из коробки. Художники по гриму и костюму обступают какую-то даму в головном уборе из перьев так плотно, что разглядеть получается только этот самый убор. И еще голубое платье, непозволительно короткое для XIX века. Вокруг задрапированный красным шелком потолок, длинные фонари в восточном стиле, круглые столики, на которых лежат бусы и перья.

— Кажется, зрителям этого фильма нужна будет психологическая подготовка, — говорю я вполголоса.

— А вы знаете, как выглядел Пушкин? — вдруг спрашивают сзади, и, обернувшись на голос, я обнаруживаю за спиной невысокую молодую женщину в теплом свитере.

— «Нельзя быть безобразнее его — это смесь физиономии обезьяны и тигра», — отвечаю я. Внучка Кутузова так его описывала. Правда, добавляла, что, когда Пушкин смеется, забываешь о его уродстве.

— Ладно, но бытовая-то обстановка, костюмы того времени нам хорошо известны. Это, — обвожу рукой окончательно опустевший зал, — совершенно точно не соответствует эпохе.

— Ну, тут вы Феликса спросите! — и женщина исчезает, прежде чем я успеваю узнать ее имя.

Феликса, то есть режиссера картины Феликса Умарова, между тем нигде не видно. Зато на скамейке у плейбэка сидит, глядя на зеркально начищенный сапог, высокий красивый мужчина в белоснежном сюртуке. Уж здесь-то сходство с портретом работы Кипренского очевидно: сперва я опознаю поэта Василия Жуковского, а потом уже актера Илью Любимова, который его играет. В сцене, снимаемой сегодня, светский лев Жуковский сопровождает молодого Пушкина на вечер у княгини Голицыной (собственно, декорация в Дубовом зале представляет собою ее салон). Пушкин будет читать свои стихи прямиком на столе (ничего себе), потом очаровательная хозяйка дома предскажет ему большое будущее (что ж), а все присутствующие понесут его на руках (ого).

— А читает он рэп! — заканчивает Любимов. — Очень нетривиальная подача, да. Почти наверняка вызовет волну возмущения. Но этим меня проект и купил: кино делают молодые люди. У них другое мышление, свежий взгляд на вещи. И у нашего вождя Феликса Умарова безупречный вкус, хорошее чувство стиля и кадра. С ним приятно работать.

В этот момент работа и возобновляется. Гости салона, колыша перьями и шурша шелками, рассаживаются за столики. Экзотические танцовщицы в золотых нарядах с огромными веерами занимают свои места на помосте, звучит отнюдь не классическая музыка… Впрочем, она и неуместна в этом почти карнавальном действе. Общий вздох восторга при появлении княгини, аплодисменты, с потолка летят золотые конфетти. Красиво. На плейбэке еще и очень эффектно, на большом экране — тем более. Взгляд падает на девушку за столом, вернее, на ее платье с такими разрезами, что видны подвязки на белых чулках. Мой внутренний филолог, икнув на прощание, окончательно отправляется в кому.

Да и бог с ним. Только мешает. В конце концов, снимать о Пушкине предсказуемое банальное кино — это как-то даже оскорбительно по отношению к автору бессмертного: «И вот уже трещат морозы, и серебрятся средь полей… Читатель ждет уж рифмы „розы“ — на, вот, возьми ее скорей».

Рок-звезда, значит? Ладно, сейчас разберемся.

— Да я сам был в изумлении от этой идеи! — объясняет продюсер Пётр Ануров, которого удается изловить в одной из комнат дворца. — Мы снимали тогда «Серебряные коньки» на Мойке, и я отошел с площадки погреться в Музей-квартиру Пушкина. Взял аудиогид, прошел как обычный турист, и у меня ком в горле встал, хотя никакой не известной для меня информации не было. Все знают эту историю со школы. Но мне вдруг стало так жалко Александра Сергеевича! И я подумал: вот бы кино! Потом тут же осекся: какое кино, кто будет это смотреть? Но два месяца спустя в Лондоне я увидел мюзикл «Гамильтон», который написан в стиле R& B, и понял: вот так можно рассказать историю Пушкина, чтобы она не была пыльной и школьной.

Два года у Анурова ушло на то, чтобы убедиться: это сработает, это не безумие и не пошлость. Начали писать первые треки, сняли пробную сцену в Петербурге — оказалось круто. С этим и пришли на питчинг проектов. На вопрос о том, кто именно писал рэп для «Пророка», продюсер отвечать отказывается, чтобы не портить сюрприз зрителям. Уточняет только, что будет не один рэп. В саундтреке есть джаз, электронная музыка и нежная колыбельная.

Все это позволяют ему вытянуть эту роль, сыграть и юношу, полного надежд, и замотанного жизнью зрелого мужчину.

Те же дифирамбы в адрес Юры я слышу от художницы по гриму Валерии Никулиной. Впрочем, она с такой же нежностью говорит и о партнерах Борисова по площадке Романе Васильеве (Константин Данзас) и Илье Виногорском (Иван Пущин). «Они же такой бойз-бенд, три мушкетера; молодые классные ребята, которые вместе в горе и в радости! Это энергетика особая. И моя, например, работа — ее не разрушить. Нельзя из живого молодого парня сделать мертвый портрет. Зачем это? Мы не затачиваем людей под историю. Мы даем людям рассказать историю», — объясняет Никулина.

Из-за двери выглядывает Васильев с умоляющим взглядом. Художница тут же уносится к нему. Вероятно, поправить грим, у которого может быть только одна цель — как-то приглушить природные данные актера. Реальный Данзас никогда не был красавцем.

— Ну, так я и не он, — улыбается Роман Васильев, мундир ему очень к лицу. — Мой герой — это такой собирательный образ. Константин Карлович Данзас учился в лицее вместе с Пушкиным и Пущиным, но они не были близкими друзьями. Потом, Данзас, согласно воспоминаниям, был тихий и застенчивый человек, такой добрый медведь, но при этом очень храбрый. А Данзас в фильме — огненный, спонтанный, в противоположность рациональному Пущину. Сам я в жизни скромный человек, но мы вместе — Юра, я, Илья и наш режиссер — пытались вытащить эту энергию наружу, чтобы в нас был обязательный драйв компанейского кутежа.

Пение частью такого драйва не является, так что ни Пущин, ни Данзас музыкальных номеров не исполняют. Илья Виногорский, кажется, воспринимает это даже с облегчением. Своего благоразумного героя он называет карьеристом, который знает, как вести себя в обществе и с кем заводить связи, чтобы все эти знания в конечном итоге обратить на пользу своему другу: «Пущин всегда считал Пушкина своим младшим братом, у них с лицея были очень теплые отношения, он всегда заботился о Саше. Пущин хочет, чтобы талант друга был всем известен, чтобы он завел нужные знакомства в свете, стал другом тому же Жуковскому. Пущин хочет Александра им продать, хочет, чтобы у Пушкина все получилось, потому что он один из первых с лицея еще заметил талант друга и в него поверил».

Кстати, одет Пущин в духе времени, никаких вольностей. Пока мы с ним разговариваем, мимо проходят двое бородатых молодых людей со снопами свечей в руках. Иначе длиннющие восковые охапки не назвать. Я решаю выяснить, куда всё это тащат, и оказываюсь в небольшой комнате, где потолок завешан алой тканью наподобие шатра. Она, разумеется, проходная, и, пока я разглядываю резные деревянные панели и тяжелую мебель, свеченосцы пропадают в неизвестном направлении. Зато неподалеку обнаруживается художник-постановщик Алексей Падерин, который как раз создает из этого места очередную локацию — логово гадалки в брюхе заброшенного корабля.

— Видите, тут светлый потолок, — Падерин машет рукой вверх, где едва проглядывает за тканью то ли лепнина, то ли роспись. — Вокруг плотное темное дерево, а потолок сразу рушит всю композицию. Его надо спрятать, но делать тут искусственное перекрытие за полбюджета неразумно. Так что мы используем ткань. Она и задачу выполнит, и в кадре будет смотреться хорошо.

Я замечаю, что делать второй потолок в архитектурном памятнике никто и не позволит. Тут вся техника-то обута в разрезанные теннисные мячи, чтобы не повредить паркет. Падерин кивает и сообщает, что снимать в доме Половцова команда не очень хотела, слишком уж замыленный объект, появляется в каждой второй исторической картине. Но фактурные живописные стены, паркет, мебель идеальной сохранности решили дело. Надо было просто изменить это место до неузнаваемости, с чем художники и справляются весьма успешно. А вот квартиру Пушкина пришлось строить декорацией на «Ленфильме», несмотря на наличие оригинальной квартиры на Мойке. На небольшой площади музея просто негде было бы выставить всю необходимую технику, не говоря уже о том, чтобы изменить интерьер.

— То есть вид из окна надо будет делать при помощи компьютерной графики? — уточняю я.

— Да, Мойку нарисуем. Хотя мы вообще-то очень мало графики в этом фильме используем. Естественность всегда лучше. Надо было, например, снять бабочку на цветке. Ну, вывели мы бабочек, намазали им лапки медом и посадили на цветок. Выглядит намного круче, чем если бы мы это сделали в CGI.

Глубоко впечатленная этой историей, возвращаюсь на съемочную площадку. Там пришло время для рэпа от Александра Сергеевича. Я прячусь за огромной вазой с цветами, выглядывая оттуда, как партизан из кустов. Это единственная точка, которая не попадает в кадр, но дает возможность расслышать слова. Интересно ведь, что именно написали для фильма так и не названные Петром Ануровым авторы.

«Руслан и Лариса!» — торжественно объявляет Константин Данзас, который только что пытался увести с собой Пушкина для разгульного кутежа. Огромные лохматые микрофоны задевают алые драпировки, актеры массовки замирают за столами. Пушкин-Борисов растерянно оглядывается по сторонам, потом легко вскакивает на стол и читает с характерными жестами рэперов:

Но вечный выше вас Закон.

Губы мои сами расползаются в улыбке. С одной стороны, обидно, ни единой новой строчки так и не услышала. С другой стороны, если «Вольность» еще задают в школе наизусть, то учителям надо бы приготовиться к флешмобу. Кто б мог подумать, что плавную оду можно с такой вольностью превратить в R& B.

Пушкин спрыгивает со стола, хотя стоило бы его оттуда уже сейчас нести на руках. «Громче, громче восхищаемся!» — кричит помреж, и люди за столиками начинают хлопать и гудеть в два раза интенсивнее. Слышен звон стекла — кто-то в порыве восторга уронил со стола бокалы, которые, к счастью, не разбились. А на заднем плане, обнявшись, стоят совершенно счастливые успехом своего друга Данзас и Пущин. Улыбки у них сияющие и совершенно детские, и я поневоле вспоминаю спойлеры из учебника: один вместе с другими декабристами будет сослан на мою родину, в Читинский острог, второй станет секундантом Пушкина в последней его дуэли и свидетелем трагедии.

С Феликсом Умаровым удается поговорить только под вечер, когда рэп-концерт одного актера доснят. Вся группа уже немного выдохлась, несколько человек лежат лицом в стол на фоне великолепного камина и каких-то железяк. Зато режиссер бодр, вдохновлен и выглядит как герой одного из модных клипов, которые снимал до недавнего времени: дизайнерская одежда, цепи, перстни. На вопрос о том, есть ли в истории «Пророка» для него что-то личное, режиссер пожимает плечами: Пушкин, стихи которого слышишь лет с трех, — личная история для каждого в России. Просто не каждый это осознает.

— Мы для того и хотим приблизить Пушкина к зрителю, чтобы осознание случилось, — объясняет Умаров, который сперва ужаснулся идее Петра Анурова, а потом увлекся ею. — То есть, с одной стороны, мы рассказываем реальную историю, у нас исторические интерьеры, и все письма Пушкина написаны его почерком. С другой стороны, не совсем аутентичные костюмы, деньги современных размеров, а герои говорят на современном языке. Это тонкая грань, на ней очень сложно оставаться, но мне хотелось, чтобы мы могли взглянуть на Пушкина не с точки зрения уроков литературы, когда вот вам тарелочка с портретом Натальи Николаевны Гончаровой, а вот — темный бюст Пушкина. Я хотел избавиться от налета обязательной школьной программы, чтобы мы все посмотрели на поэта как на живого человека, на кого-то близкого и родного.

Хейт после выхода картины режиссер-дебютант предвидит со всей ясностью. Настроение группы по этому поводу выражается максимой «делай что должно, и будь что будет». Главное, чтобы фильм получился интересным и красивым. А думать о хейтерах — дело неблагодарное и для творческого процесса вредное.

Автор: Клара Хоменко

Фото: Пресс-служба Централ Партнершип