Бакур Бакурадзе — о фильме «Снег в моем дворе», духе Тбилиси и своем грядущем фильме о Лермонтове

— После российской премьеры «Снега» на фестивале «Маяк» фильм же сразу связали с иоселианиевской интонацией. Леван показался нам состарившимся «певчим дроздом».

— Могу предположить, что произошло. Герой — аутсайдер, маргинал, и в этом совпадение. Плюс пространство Тбилиси. Не могу сказать, что, снимая фильм, думал об Иоселиани… Нет. Это мой Тбилиси, вижу его таким. Интонационные пересечения с Иоселиани возможны в любом кино о старом Тбилиси, который сам начинает звучать в фильме. Такой у города характер. В нем и грусть, и радость одновременно. Как в фильмах Данелии. Когда тебе за пятьдесят и понимаешь, что все ближе подступаешь к старости, приходит ностальгия. В таком ощущении мы с Леваном и писали этот текст, он возвращал нас в детство.

— А как вырастал текст вашей переписки (в фильме, как и в действительности, герой Бакурадзе находит оригинальный способ помочь другу: он просит его писать книгу и платит 5 лари за лист. — Прим. ред.)? Как он превращался в фильм? Где грань между реальностью и выдумкой?

— Сложно измерить эту работу в количественном эквиваленте. У Левана были описаны каждодневные моменты жизни — разрозненные, но симпатичные. Но не было связи между этими моментами, их нужно было соединить, чтобы они перетекали один в другой, чтобы произошло какое-то событие, которое потом бы разрешилось. Чтобы уехал его сосед-плут, с которым он подружился.

Какие-то эпизоды — например, кражу покрышек — я добавил. А на фуникулере с собаками Леван раньше ездил, но сейчас он уже не может с собаками далеко гулять, переживает, что они заперты в периметре квартиры и маленького дворика, да и сам выходить боится из-за панических атак. Я просто перенес эти воспоминания в настоящее время.

— Твой герой Гиви вернулся в Тбилиси, но и для тебя, кажется, сам фильм стал способом возвращения в город детства, в твое прошлое.

— Конечно. Я, к примеру, спрашиваю себя: «Свое детство я очень плохо помню, а ближе к старости буду помнить лучше или хуже?» Например, моя бабушка — немка, прожила 100 лет и помнила свое детство во всех подробностях. Как они росли, сколько у них было коров, лошадей в Пятигорске. Как мама, папа разговаривали, чему ее учили. Казалось, что эти воспоминания у нее воскресли с возрастом. Вот и мы с Леваном начали общаться 30 лет спустя после нашего детства. Я помнил его таким, каким он был тогда. Он учился в одном классе с моим братом. Мы часто бывали у него дома, а он — у нас. Этот двор из фильма я хорошо помню — я там играл в баскетбол, в футбол. Наверное, возникла внутренняя потребность укрыться в этом детстве. Мы же и держимся на этой опоре. Плюс город, который связан с этим возрастом. Оттуда и родилась интонация фильма. Она немудреная. Если раньше я обращал больше внимания на кинематографические изыски, наблюдал за тем, куда движется мировой кинематограф, пытался соответствовать современным трендам, то здесь я освободился от всего этого.

— Но, несмотря на это временное опрощение, ты остаешься преподавателем очень артовой Московской школы нового кино, которая стремится научить будущих кинематографистов самостоятельному авторскому видению. Что происходит там сейчас?

— Желающих учиться много. У МШНК есть свое лицо. Она больше мировоззренческого, семантического характера, чем прикладного. Практические вещи идут вторым слоем, а первым — именно теория, философия, размышления о сути киноискусства. Чтобы студенты могли максимально окунуться в историю кино, в современный авторский кинематограф. У нас несколько факультетов, самый большой — режиссерский. Обучение по системе La Femis. Общая большая лаборатория: лекции, семинары и мастер-классы в разные годы вели выдающиеся режиссеры, такие как Рейгадас, Альберт Серра, Пол Верховен, Питер Гринуэй.

— И после февраля 2022-го у вас читают лекции европейские режиссеры?

— Да, стало сложнее, но у нас были Тео Корт, Дэвин Хоран, Фред Келемен, Оливер Лаше. Иногда думаю, может быть, прикладное обучение ремеслу и важнее. Но, с другой стороны, таких школ много. Поэтому пусть человек сам делает выбор фундамента, на котором строит свою профессию. Сложность в том, что, мне кажется, ни один институт сегодня не может обеспечить будущее кинематографисту. Но много наших студентов попадает на фестивали короткометражных фильмов и у нас, и за рубежом. И это тоже стимул и их визитная карточка.

— Параллельно экспериментам в камерном арт-кино ты работаешь в мейнстримной киноиндустрии. Занимался сценариями таких блокбастеров, как «Салют-7» и «Вызов». Насколько ты подключаешь к этой вполне ремесленной работе авторский аппарат, то самое особое зрение, про которое говорят в МШНК?

— Мне сложно судить, потому что я действительно переключаюсь на другой формат, другие регистры. А что остается от авторского видения? Что-то остается. Смешно сказать, но я боролся за то, чтобы у нас в «Салюте» в космосе появился таракан. Сельянов говорил, что такого не может быть, там все тщательно проверяют. Я говорю: «Зато будет неожиданно и забавно».

— Еще один неожиданный для многих поворот в твоей фильмографии — новая картина «Лермонтов». Но, с другой стороны, это снова история про двух мужчин, которые вчера еще друзья, а сегодня — уже враги. Дуэль. Почему Лермонтов?

— Даже не знаю, с чего начать. Во-первых, я не стал бы говорить, что снимаю фильм о Лермонтове — скорее, это иллюстрация к жизни поэта. Или к смерти поэта. Потому что я этого человека все равно как-то интерпретирую. Как картинки… Да и сам Лермонтов для меня в чем-то иллюстративный. Мы же воспринимаем его как некий миф. Вот Пушкин для нас реалистичен, а Лермонтов — мифологичное облако.

Идея снять возникла, когда мы с детьми ехали кататься на лыжах в Грузию. Проезжали Пятигорск, я предложил посмотреть на место дуэли Лермонтова. Поехали. Я представил себе, как он на своей лошади едет сюда погибать… Мне показалось, что я увидел один день с утра до вечера, то, как он его прожил.

Лермонтов мне представляется малоизвестным для нас персонажем. Причем крайне сложным. Все, что мы о нем знаем, — его творчество, из которого пытаемся вытащить, понять, каким он был. Но то, что рассказывают его современники, вразрез идет с тем, что он писал. Это как Фассбиндер, про которого все рассказывают, каким он был невыносимым человеком, при этом у него все фильмы о человечности. Так и лермонтовский романтизм, и богоборчество, и потребность воспевать ночь, звезды, демонов, и гибель в 26 лет — все вместе собирается в мощный образ, который не отпускает. Постоянно о нем думаешь, открываешь стихи, читаешь, читаешь… Какая-то невероятная любовь к траве, которая «от продолжительных дождей к земле прижалась», к птицам, к охотнику, чьи «стрелы ветер разнесет», и он жертву свою не найдет, и то, что этот ветер рожден на льдинах. Невероятное восприятие Вселенной у этого человека. Если для Пушкина источники вдохновения — солнце и свет, то для Лермонтова — ночь, горы, звезды, ветер, луна. Мне хочется эти ощущения как-то собрать. Приблизиться к герою, не приближаясь сильно. Потому что приближение порой, напротив, отдаляет. Это не совсем портрет — на дистанции я могу показать, скорее, абрис персонажа, который будет напоминать или отсылать к Лермонтову. Если бы это получилось, уже было бы здорово. Мы пока только монтируем.

— Поэтому тебе нужен был не совсем артист на заглавную роль и ты взял стендапера Илью Озолина?

— Это чисто интуитивная вещь. Я всегда ищу и актеров, и неактеров. Ищу совпадения с моим персонажем. Илья — внешне неяркий парень, небольшого роста, с сиплым голосом. Все это складывается в нужный неспокойный характер, который должен быть полной противоположностью Мартынову. Мы же не просто Лермонтова ищем, но и его окружение, как он в него вписывается.

— Раз уж зашла речь о портрете. Многие критики решили что Гиви — это твой автопортрет. Это так? Насколько я знаю, исходно на эту роль планировался вообще другой актер из Грузии. На каком этапе у вас сменился состав?

— Все произошло 25 или 26 февраля 2022 года, а первый съемочный день у нас был назначен на 28 февраля. Актер — это известный грузинский телеведущий — позвонил: «Ребята, не смогу приехать. Непонятно, что будет дальше и смогу ли я вернуться…» Непонятно было, можем ли мы вообще снимать: перелеты, организация всего процесса. Звонит продюсер из Грузии: «Что будем делать? Главного героя нет. Сыграй ты». В сценарии Гиви был написан с нескрываемой иронией. Я совсем другой человек, не могу сыграть то, что сыграл бы этот артист. И Гиви получился более тяжелым, вдумчивым, уставшим. Но так тоже может быть. Ведь и под иронической оболочкой персонажа в сценарии был глубокий, рефлексирующий, задумывающийся над своей жизнью одинокий человек. Есть важная тема, которая меня волнует. Это проблема изоляции, отчуждения. Люди сегодня меньше общаются, меньше точек соприкосновения. А с прибавлением лет у человека все меньше причин разделить свои мысли, переживания с внешним миром. Неудивительно, что люди общаются с детьми или с внуками и реже с близкими друзьями. Даже братья реже общаются с возрастом. Не потому, что не помнят друг о друге. Просто человек с возрастом отдаляется от своей молодости. Но вот возникает нестандартная ситуация: буквально из ниоткуда, из твоего прошлого возникает друг. И вдруг находишь с ним общий язык. То есть я хочу сам опровергнуть это наше расхожее наблюдение о непреодолимой изоляции. Как будто об этом кино.

— Люди отдаляются, разъединяются не только в силу возраста, но и политической ситуации. А изоляция, отсутствие диалога порождают непримиримость, в том числе в суждениях.

— О чем бы мы ни говорили, мы не можем не иметь в виду контекст, где и когда все происходит. Контекст да, мрачный, а без него не о чем, по сути, говорить. Встреча, любовь и так далее — прекрасные вещи, но сразу возникает вопрос: в какое время все происходит? Мне бы хотелось, чтобы зритель прочитал и прочувствовал эту историю как необходимость общения, связей, любви.

— Как Леван сейчас себя чувствует и увидим ли мы его книгу?

— Дело в том, что он написал эту книгу без знаков препинания на грузинском языке. Я попытался в Грузии ее издать, связывался с грузинским издательством, они говорят: «Мы книги без знаков препинания не издаем». А ставить туда знаки препинания — неблагодарное занятие. Леван сейчас, боюсь сглазить, лучше себя чувствует. В какой-то момент было ощущение, что он уже сдался; он закисал в своей запущенной квартире. В то время и я сидел без дела в подавленном состоянии. И, смотри, мы решили вдвоем что-то делать. Нашли на это деньги, перед съемками более-менее отремонтировали его дом. То, что ты видишь в кадре, уже отремонтировано. У него окна были завешаны целлофаном, с крыши лилась вода, ветер дул в стены. Теперь, когда приезжаю в Грузию, я к нему заезжаю, и у него дома порядок, чисто.

— А кино ему понравилось?