В издательстве «Новое литературное обозрение» и в Яндекс Книгах выходит книга Роберта Дарнтона «Издатели и пираты. Книжное дело в эпоху Просвещения» — исследование книжного рынка XVIII века. По подсчетам Дарнтона, к концу Старого порядка по меньшей мере половина произведений, продававшихся в провинциальных книжных лавках Франции, были пиратскими изданиями. Именно пираты удешевляли книги, расширяли доступ к чтению и одновременно подрывали установленный книжный порядок. Глава издательского дома «Новое литературное обозрение» (НЛО) Ирина Прохорова поговорила с Дарнтоном о том, как был устроен этот рынок и почему распространение печатного слова стало одним из факторов, сделавших возможной Французскую революцию.
Ирина Прохорова
российский литературовед, издательница, главный редактор журнала и глава издательского дома «Новое литературное обозрение» (НЛО)
Роберт Дарнтон
историк, почетный профессор Принстонского университета, профессор и директор библиотеки Гарвардского университета, специалист по истории Франции XVIII века, пионер в области истории книжной культуры. В НЛО выходили его книги «Цензоры за работой», «Поэзия и полиция», «Литературный Тур-де-Франс» и др.
— Почему книжное дело XVIII века остается для вас неисчерпаемой темой для исследования?
— Ее значение очевидно: книги стали движущей силой Просвещения. Дидро описывал Просвещение как попытку изменить «распространенный образ мыслей». На практике это означало распространение своего рода новой веры — веры в способность человека с помощью разума постигать мир и использовать это знание, чтобы сделать свою жизнь лучше. Проще говоря, Просвещение стремилось к распространению света разума. Но как можно было распространять этот свет? Писать, издавать и читать книги.
Однако до недавнего времени историки очень мало знали о том, как на самом деле была устроена книжная индустрия. В 1965 году я начал работать с архивом Типографического общества Невшателя — единственным сохранившимся архивом издательства XVIII века и настоящей сокровищницей сведений о книжном мире: 50 тысяч писем писателей, печатников, книготорговцев, производителей бумаги, наборщиков и даже контрабандистов, переправлявших запрещенную литературу через границу из Швейцарии во Францию.
Я провел за чтением этих писем четырнадцать летних сезонов и одну зиму. Помимо того что я узнавал, какие книги на самом деле доходили до читателей, мне доставляло огромное удовольствие следить за всевозможными интригами: издатели постоянно пытались обвести друг друга вокруг пальца, стремясь первыми выйти на рынок и заработать.
Книжный мир оказался настоящей человеческой комедией в духе Бальзака, населенной множеством интересных персонажей.
— Как понимали авторское право в XVIII веке? Насколько это понимание было близко к современному?
— Авторское право в современном смысле слова возникло в Англии с принятием в 1710 году Статута королевы Анны, который предоставлял авторам исключительное право продавать свои произведения в течение 14 лет с возможностью однократного продления этого срока. На протяжении большей части XVIII века в континентальной Европе ничего подобного не существовало. Монархи выдавали привилегии на печать, но они не давали полного права собственности на текст. Во Франции она представляла собой «милость» короля, которая предоставлялась на ограниченный срок и давала право публиковать произведения, одобренные цензором. Получить такую привилегию могли только члены гильдии книготорговцев, и в любой момент она могла быть отозвана.
Разумеется, сами книготорговцы обращались с привилегиями так, словно те были их собственностью. Они покупали и продавали их и в ходе различных полемик утверждали, что привилегия равнозначна авторскому праву. Однако корона отвергла эту точку зрения в эдикте о книжной торговле 1777 года, и вполне понятно почему: при Старом порядке система привилегий охватывала практически все общество. Само слово происходит от латинского «privilegium», то есть «личное право», и означает исключительное право заниматься деятельностью, недоступной другим.
Французская революция создала систему общих законов, одинаково действовавших для всех, и в соответствии с этим принципом 19 июля 1793 года во Франции был принят современный закон об авторском праве.
— В вашей книге пиратство показано как явление двойственное. С одной стороны, это присвоение чужого ради прибыли, с другой — именно пиратские издания способствовали более широкому распространению книг и знаний. Можно ли сказать, что в исторической перспективе пираты в каком-то смысле оказались правы?
— Почти все пираты действовали вне Франции, в пределах того, что я называю «Урожайной дугой» издательских домов, протянувшейся от Амстердама и Брюсселя до Невшателя и Женевы и далее, до папского анклава в Авиньоне. Поскольку французские привилегии действовали только на территории Франции, пираты не считали, что нарушают какие-либо законы: в перепечатке французских книг на собственной территории не было ничего противозаконного. Конечно, сбывая эти книги во Франции, они нарушали французские законы, и парижские издатели клеймили их как «пиратов», «бандитов» и «корсаров». Но провинциальные книготорговцы часто сотрудничали с зарубежными издателями, поскольку пиратские издания стоили дешевле книг, напечатанных в Париже с привилегией. Парижская гильдия при поддержке Кольбера и Людовика XIV получила монополию, вытеснила провинциальных издателей, и те стали союзниками пиратов. Вместо того чтобы конфисковывать незаконные партии книг в местных синдикальных палатах, они смотрели сквозь пальцы на контрабанду, проходившую по обширной подпольной сети, и заполняли свои лавки дешевыми contrefaçons — пиратскими изданиями.
Сговор приобрел такие масштабы, что парижские издатели начали устраивать рейды по некоторым провинциальным книжным лавкам. В 1777 году государство разрешило торговцам легализовать запасы пиратских изданий: их нужно было заявить и предъявить полицейскому инспектору для проштамповки. Изучив все относящиеся к делу документы, я пришел к выводу, что по меньшей мере половина произведений, имевшихся в продаже в провинциальных книжных лавках, за исключением альманахов и народных книг, была представлена пиратскими изданиями. Это меня поразило: если оставить в стороне откровенно незаконную литературу (атеистические трактаты, порнографию и политические пасквили), то к 1777 году половина или даже больше книг на рынке существовала вне закона.
Как же в таком случае оценивать пиратство?
Пиратство было важнейшей частью литературной жизни Франции: нарушая закон, издатели делали книги дешевле и открывали доступ к знаниям широкой публике.
— В одной из глав вы рисуете яркие портреты издателей-пиратов. Почему вам так важно показывать их биографии и даже психологию?
— Я хочу понять страсти, надежды и страхи, которыми жили персонажи, встречающиеся мне в архивах. Но говорить об их характерах я могу только при строгой опоре на источники.
К счастью, издатели, книготорговцы, авторы и другие люди, которых я изучаю, сами внимательно присматривались друг к другу. Издатель в Невшателе или Амстердаме не отправил бы партию книг книготорговцу в Марселе или Бордо, не имея достаточных оснований полагать, что тот оплатит счет. Поэтому он обращался к другим торговцам или к друзьям друзей, чтобы узнать о финансовой надежности и моральных качествах потенциального клиента.
Какой репутацией пользовался этот человек в своем городе? Не слишком ли много он пил, не наделал ли долгов, не обзавелся ли слишком многочисленным семейством? В результате возникал непрерывный поток рекомендательных писем — гораздо более честных и многочисленных, чем те, которые мы, профессора, пишем о своих студентах.
Главное, насколько поставщик мог доверять клиенту. Это доверие касалось и его платежеспособности, и характера. После того как такое доверие устанавливалось, я мог проследить поведение клиента от заказа к заказу, от платежа к платежу. Или от неплатежа к неплатежу — со всеми оправданиями, извинениями и махинациями, при помощи которых пытались скрыть правду.
А всевозможным уловкам в этой торговле не было конца. Изучая эти уловки, я лучше понимал и книжную торговлю, и людей, которые ею занимались, то есть некоторые стороны человеческой природы. Ведь что такое история, если не попытка понять человечество таким, каким оно существовало в другие времена и в других местах?
— Какую роль в вашей работе играет понятие привилегии? Что это была за система? И почему пиратству удалось расшатать ее «за полвека до революции», как вы пишете в заключении? Можно ли сказать, что пиратство в каком-то смысле подготовило почву для перелома 1789 года?
— Уже сказав о значении системы привилегий и о размахе пиратства в последние десятилетия Старого порядка, стоит коснуться еще одного вопроса: как все это связано с приближением революции. Я не думаю, что от покупки книги к поступку ведет прямая цепочка: человек покупает книгу, читает ее, усваивает идеи и начинает действовать. Меня интересовало, как книги формировали общественное мнение и интеллектуальный климат. Разумеется, эти явления расплывчаты и не поддаются измерению. Я считаю, что история книги должна сосредоточиваться на конкретных вещах и выстраивать последовательную аргументацию на основе твердых свидетельств, что особенно трудно, когда имеешь дело с таким грандиозным событием, как Французская революция. В качестве примера одного из возможных подходов к этой проблеме могу сказать, что я изучил все памфлеты, опубликованные во время так называемой предреволюции 1787–1788 годов. Согласно господствующей интерпретации этого кризиса, ожесточенное сопротивление привилегированных сословий правительственным реформам ускорило крах последних самостоятельных министерств Старого порядка и вынудило короля созвать Генеральные штаты. Однако в памфлетах я обнаружил очень мало упоминаний об аристократических привилегиях. Главной темой памфлетов было противостояние министерскому деспотизму.
Когда я изучал обращение книг в 1770–1780-е годы, я обнаружил огромный пласт запрещенной литературы, известной под названием livres philosophiques — философские книги. В них встречались философские идеи, но главным образом они обличали разложение двора и злоупотребления властью со стороны короля и его министров. Я пришел к выводу, что печатное слово, подкрепленное другими средствами распространения информации, такими как песни, гравюры, подпольные газеты и слухи, подрывало легитимность существующего порядка.
Я вовсе не отрицаю значения надвигавшегося финансового краха короны и высоких цен на хлеб. Но я считаю, что решающим фактором было распространение информации, значение которого до сих пор недооценено.
Пиратство не вызвало революцию, но создало такой климат общественного мнения, при котором революция стала возможной.
— Насколько, на ваш взгляд, эта история о пиратах эпохи Просвещения актуальна сегодня? Похожи ли современные пираты на тех издателей, о которых вы пишете?
— Мне кажется, интернет, мобильная связь и искусственный интеллект изменили общение сильнее, чем когда-то изобретение Гутенберга. Какую роль играют современные пираты в этой коренной перестройке коммуникационной среды? Откровенно говоря, я не знаю. Цифровую информацию можно мгновенно копировать и передавать в любую точку мира. Мой собственный сайт подвергался атакам хакеров, которые присваивали его содержимое. Срок действия авторского права продлен до 70 лет после смерти автора, поэтому большая часть литературы XX века до сих пор не может перейти в общественное достояние. И все же пираты находят способы скачать любую книгу, какую захотят.
Но при всей сложности современной информационной среды стоит отдать должное удивительной живучести старой доброй печатной книги. Каждый год американские издатели выпускают больше книг, чем годом раньше, и зарабатывают больше денег, несмотря на все мрачные прогнозы о будущем издательского дела.
Меня поражает долговечность самой формы книги — книги со страницами, которой уже более 2000 лет. Людям, по-видимому, всегда было ближе чтение с перелистыванием страниц, чем чтение со свитка — древнего или цифрового. Я не берусь судить о современном пиратстве, но хотел бы закончить словами: «Да здравствует печатная книга — величайшее изобретение всех времен».
Фото : Leonardo Cendamo/Getty Images
