В Яндекс Книгах вышла книга Веры Богдановой «Царствие мне небесное», опубликованная издательством «Альпина.Проза». Писательница, знакомая многим по остросюжетным психологическим драмам «Сезон отравленных плодов» и «Семь способов засолки душ», написала автофикциональную историю о своем опыте лечения онкологического заболевания, а также о близких, которых больше рядом нет. Аудиоверсию книги озвучила актриса Дарья Урсуляк. Ася Шевченко рассказывает, почему книга так живо задела многих читателей.
Ася Шевченко
Литобозреватель, редактор, автор Telegram-канала «Заметки панк-редактора»
Вера Богданова не раз демонстрировала, насколько уверенно чувствует себя в сюжетной прозе, но каждый этот раз был выходом за пределы жанровых конвенций и оказывался разговором о вечных этических и поколенческих дихотомиях. В то же время в других форматах — эссе, рассказах, интервью и публикациях в социальных сетях — писательница неоднократно говорила о телесности, утрате, проживании горя и точечных ежедневных выборах, из которых складывается обычная человеческая, не только писательская, судьба. По совокупности сказанного и написанного вырисовывался образ автора, объединяющей неудобный персональный и коллективный опыт и классический нарратив с интерлюдиями, растущим накалом и кульминацией.
Новая книга, заявленная как гибрид дневниковой прозы, природной лирики и эссеистики, валидировала монолог, который не мог быть произнесен полностью вымышленным персонажем, поэтому прозвучал как голос героини, оставляющей за собой право распределять личное и публичное внутри собственного текста и затронутых канонов, будь то семейная сага или автофикшен (читатель ведь ждал этой рифмы?).
Рассказчица Вера играет несколько социальных ролей: мать, жена, внучка. Она постоянно переключается между заботой о малыше, похоронными, а позже и разводными хлопотами и депрессией, но ни разу не останавливается в пункте «я», потому что такой вершины в ее треугольнике как будто и нет — ровно до тех пор, пока не будет озвучен онкологический диагноз. И единственная точка, на которой можно сфокусироваться, чтобы удержать баланс, — это подмосковная дача, построенная еще дедом, временный деревянный домик с садом, ставший постоянным убежищем, той самой Внутренней Монголией, что находится внутри каждого способного узреть пустоту и увидеть реальность без лакировки.
Эта примиряющая, пахнущая снытью и прелой листвой пустота помогает победить ту реальность, что обнуляет жизнь героини, потерявшей вырастивших ее близких, борющейся с опухолью в легком, ищущей себя в новой жизни, где она сама за себя. И немного за маленького сына и то немногое, что осталось от старших.
Роман нарочито фрагментарен: главы о семье и болезни перемежаются фотографиями родных и того самого дедова домика, размышлениями о негромкой красоте средней полосы и сорняках, феномене дачи как пространства, решающего сразу несколько задач, и художественными рассказами. Сопрягаясь с состоянием рассказчицы, которая после операции заново учится дышать, мозаичность выглядит как органичный этой книге ритм: рефлексия о природе прерывается приступом мучительного кашля, сцена скорби — телефонным звонком. Дыхание выступает лейтмотивом всех рассказанных под обложкой историй: глубоко вдыхать в стрессовой ситуации учит психолог, в отделении хирургии героиня ходит с дыхательным тренажером, и только на даче ей дышится спокойно и свободно.
«Глубина дыхания — это индикатор того, насколько свободно мы себя чувствуем. Когда мне спокойно, я дышу полной грудью. Когда я нахожусь в неприятной обстановке, я начинаю дышать мелко, съеживаюсь, прикидываюсь неживой — замри-реакция на стресс».
Экзистенциальная ставка, которую делает автогероиня Богдановой, в целом та же, что у всех, кто до нее объединял дневниковую прозу с эссе (Юнгер, Лэнг, Гинзбург, Сонтаг, Секигути), но с иным фокусом — буквально на внутреннюю себя, от которой отщипнули кусочек злокачественной плоти.
Богданова рационализирует собственный опыт онкологии и делает это с холодной отстраненностью.
Это отчуждение, лишенное яркой эмоциональной окраски, разве что подсвеченное мрачноватой иронией, насыщает текст предельно телесными подробностями, когда речь идет о болезни. Детальная физиологичность возвращает искромсанному в хирургии человеку право на существование в публичном поле. Героиню долгое время лечат от пневмонии и астмы; скрипт «У вас татуировка. Вы проверялись на туберкулез?» повторяется то ли как в дурном сне, то ли как в артхаусном кино, однако это реальный институциональный баг, подтвержденный приведенной в книге статистикой и историями других пациенток. Но все же это один из регистров авторского стиля, он требует фиксирования быта с документальной точностью, чтобы не добавлять пафоса и без того трудным сценам, которые многие читатели явно будут пропускать через фильтры собственного опыта и опыта своих близких.
Пунктирной линией через мытарства героини проходит история разваливающейся семьи. Но развод уже не представляется катастрофой: муж не выписан как чудовище, и, возможно, он даже неплохой человек, просто не умеющий обнять в утешение или проявить заботу нематериального толка, потому что не знает, как вести себя в больнице. Разрыв здесь похож на освобождение для обоих, у героини нет времени на оживление мертвого брака. У нее вообще неизвестно сколько времени впереди. В 31 год кажется, что этот ресурс неисчерпаем, но рак запускает обратный отсчет, и оставшихся лет становится жалко на то, что отбирает силы, а не придает их.
Роман посвящен врачам и садоводам. Врачи — знакомая рассказчице среда, поэтому нет резона не доверять им: «Невозможно вырасти в семье врачей — хирургов, бактериологов, онкологов — и ставить на авось». Но врачи — это не только те, кто наконец определился с диагнозом, но еще и бабушка Анна и бабушка Клементина, вырастившие ненужного родителям ребенка. Обе ушли в течение пары лет и оставили внучке вещи, ставшие заместителями их тел, как писал британский поэт Джейсон Аллен-Пезант:
«Я смотрела на бабушкины вещи и остро чувствовала их бессмысленность, как и любого материального объекта, неспособного вместить личность хозяина. Все они — части ее образа только в моей голове. А для человека стороннего это лишь очки без одного стекла, трудовая книжка, набор старой посуды».
Эти вещи, наделенные скрытыми от всех смыслами, героиня увозит на дачу. Когда-то место их, бабушек, силы, а теперь ее собственной.
Постсоветский опыт использования дачи и построенный дедом дом в итоге кажутся точкой сборки этого текста. Сосны и ели, больные грибком яблони, сныть, сорняки, ядовитый сад сплошь из борщевиков, деревья, посаженные разными членами семьи, тропинки к лесу, речная пойма — загородный ландшафт напоминает ландшафт памяти, со временем сглаживающей острое и обостряющей значимое. Богданова не применяет описания природы как терапевтическую медитацию; при всей красоте метафор о непрерывности, корнях и шелесте листвы совершенно очевидно, что природа несет ровно столько утешения, сколько человек готов принять, осознавая свою маленькость в неизбежных циклах умирания и возрождения.
Как опытный автор, Богданова писала текст прежде всего для себя, избавляясь от истории, которая много лет не давала ей покоя, таким образом освобождая место для новых. Бумажная книга вышла весной. Одни читатели сочли роман слишком откровенным и нежанровым, как будто присваивающим себе право на автофикциональность; другие —лишенным утешительных метафор дневником, вместе с тем все равно утешающим; третьи — примером того, как современная проза работает с множественными травмами и стигмами, отказываясь от дешевой дофаминовой сентиментальности. Для прочих, знающих о написанном изнутри, эта книга стала не столько хронологией выживания, сколько своеобразным манифестом, утверждающим право на собственный голос — в выбранной профессии, в семейной иерархии, в кабинете врача и в преодолении личных кризисов.
Эта книга родилась из импульса: знакомая поблагодарила автора за интервью об опыте онкологии, сказав, что оно придало ей сил, после того как она узнала о собственном диагнозе. Но в литературное пространство романа Веры Богдановой болезнь встроилась скорее как одна из перегородок. Топографию «Царствия» составили дача, речка, лес, вагоны электричек и поездов, больничные коридоры, кабинеты врачей и съемные квартиры.
«Я стала думать, какую книгу я хочу получить в итоге. И поняла, что хочу рассказать не только о моем опыте, но и о вещах, которые мне помогли, о, казалось бы, мелочах, из которых в итоге складывается жизнь и желание жить».
