В издательстве «Астрель-СПб» (АСТ) и Яндекс Книгах вышел новый роман Наринэ Абгарян «София возвращалась домой» — долгожданная новинка от лауреата «Большой книги», «Ясной Поляны» и «Рукописи года». Толчком к его созданию послужила эпитафия на могильной плите, которую писательница случайно обнаружила на кладбище в армянском Берде: «Здесь покоится София Марандян. Заказчик она сама». Кто была эта женщина, чья последняя воля отвергает любые чужие слова? Абгарян взяла скупые детали реальной биографии и превратила их в эпическую сагу о полувековом скитании: из Берда в Баку, через охваченную Гражданской войной Сибирь в оккупированный японцами Харбин. Рассказываем, как случайная находка на кладбище стала романом о свободе выбора, несгибаемой воле и о том, что значит возвращаться домой, когда дома больше нет.
Ася Шевченко
Литобозреватель, редактор, автор Telegram-канала «Заметки панк-редактора»
Кажется, больше пяти лет прошло с выхода последнего текста Наринэ Абгарян, но тогда история вдохновенного бабника Симона, главного героя одноименного романа, была написана в той же тональности, что и другие книги. «София возвращалась домой» не выходит за границы авторской манеры, но расширяет границы географические, тематические и, пожалуй, эмоциональные, значительно смещая бегунок: трагического в этой истории куда больше, чем чего-либо иного. Одиссея юной Софии созвучна веку-ровеснику со всеми его необратимыми катастрофами, она потеряла все, чем владела и чем могла бы обладать, начиная с родины, заканчивая уверенностью в том, что завтрашний день не станет еще кошмарнее сегодняшнего, но «впереди была жизнь, и ее нужно было прожить». Так что то была за жизнь?
Пятнадцатилетняя армянка София Маркарян живет в армянском Берде. Некоторое время назад скоропостижно скончалась ее мать, и теперь воспитанием Софии и младших братьев занимается суровая сестра отца — старая дева Азнив. Когда-то мать Софии настояла на получении девочкой хотя бы домашнего образования. В итоге, несмотря на недовольство отца, человека очень консервативных взглядов, София начитана, говорит на нескольких языках и, конечно, влюблена в своего преподавателя Давида, близкого друга ее старшего брата.
Эта история могла бы развиваться как, скажем, шекспировские «Ромео и Джульетта» или даже «Чалыкушу» Решата Нури Гюнтекина, но замысел Абгарян много масштабнее.
София сбегает из дома с возлюбленным, как только становится известно об их связи, однако с этого момента легким перышком ее начинает переносить из одного места в другое, в разные дома к разным людям. И постепенно от эмоционального эгоцентричного ребенка остается лишь внешняя оболочка, иконописная, как замечают другие персонажи, внешность: каштановые с рыжим волосы, огромные фиалковые глаза, алебастровая бледность. Но эволюционирует не сама героиня, а ее несгибаемая воля, мистическая удачливость и — не сразу, чуть позже — желание попасть в ту точку, где дочь своего народа началась как средоточие унаследованных родовых черт.
Возвращение займет долгие годы: из Берда в Баку; оттуда, едва займется новая жизнь и София начнет мечтать о подобии будущего, придется снова бежать — теперь от погромов; дальше — предательство, плен и гарем; негаданное избавление от рабства погонит Софию через охваченную Гражданской войной Сибирь, в Маньчжурию, где она пройдет карьерную дугу от бессловесного винтика на конвейере чайной фабрики до владелицы собственного салона тканей, когда Вторая мировая внесет новые коррективы в едва наладившуюся жизнь. Из послесловия читатель узнает, что эта мучительная авантюра не так чтобы полностью плод разыгравшегося воображения автора.
Канва и основные пункты путешествия героини были заданы реальной Софией Марандян, на чье надгробие Наринэ наткнулась однажды на бердском кладбище.
Так, постепенно сливаясь из нескольких потоков, получилась эта полнокровная эпическая сага о чувстве дома, необходимости жить с высоко поднятой головой и неотвратимости рока, что бы это ни значило для каждого из нас.
Абгарян не отступает от своей привычной манеры, поэтической и замкнутой на малые, скрупулезно прописанные детали, что раскручиваются в поданные широкими мазками подробности. Например, исключительность Софии, характерная для всякой героини эпоса, не только в ее библейской красоте. Она вспыльчива и порывиста, но умна и целеустремленна. София часто подсознательно, а иногда и осознанно пытается упорядочить внешний мир, приводя внешний хаос к подобию космоса, или ищет в нем утешительные закономерности:
«Лейла, заснув, отодвигает подушку и подкладывает под голову локоть, а присев отдохнуть, обхватывает правой рукой левый мизинец и выстукивает указательным и большим пальцами на тыльной стороне руки причудливый такт: один, один-два, один, один-два-три, и так по кругу. Севяр же, когда пила воду, за раз не делала больше двух глотков: сделает пару глотков, отведет руку в сторону, подождет с секунду и снова выпьет два глотка. Это отчетливое математическое чередование в движениях женщин восхищало и удивляло Софию. Не найдя другого объяснения, она решила, что они неосознанно подлаживаются друг под друга, будто зубчатые колесики часового механизма».
Этот роман почти осязаем, он пронизан тактильной и обонятельной сенсорикой: пенка от варенья из розовых лепестков, выделанная кожа в скорняцкой мастерской, чайная взвесь в воздухе харбинской фабрики, горечь табака в поцелуе и тянущая боль внизу живота действуют как якоря, удерживающие читателей в стремительном течении, перемахивающем через исторические пороги. Якоря эти необходимы: Абгарян создала текст, требующий немало душевного напряжения.
Жизнь Софии постоянно синхронизируется с бедами, ставшими приметами эпохи: конфликт укладов, религий и мировоззрений; новый виток борьбы за передел уже поделенного мира, вечные дихотомии женского и мужского, старого и нового, рационального и мистического.
И нет во всех этих кровопролитных сражениях правых и виноватых, как нет и победителей. В любой момент жертвой может стать преследователь, однако неизменно одно: София удаляется все дальше от дома, из Армении в Азербайджан, затем через всю Центральную Азию и Сибирь на Дальний Восток, чтобы из оккупированного японцами Харбина проделать обратный путь, о котором, впрочем, читатель узнает лишь из послесловия автора. Эта концентрация страдания разбавляется авантюрными вставками и некоторой поспешностью, характерными скорее для прозы чуть более сентиментальной, насыщенной мелодраматизмом, да и некоторые узлы развязываются слишком быстро, но это ли не безоговорочная победа хаоса над космосом, символизирующая библейскую обреченность человека, несущего крест, который лишь ему и по силам?
Впрочем, не христианская стойкость и смирение — ключевые символы этой саги, а дом как совокупность смыслов. В эпоху очередного великого переселения народов из-за набегающих друг на друга волн ситуативных и умышленных миграций все меньше становится физического, привязанного к географии в понимании дома, все больше — внутреннего, ностальгического, живущего ощущениями и выцветающими воспоминаниями. Но не для Софии Маркарян, которая не находит себе покоя нигде, кроме места, оплетенного корнями, пущенными еще предками.
Абгарян не замыкает повествование единственно на Софию. У тех, кто сопровождает девушку в ее многотрудном пути, есть общий, вторящий Софии, мотив движения и собственные голоса, на свой лад рассказывающие истории горестей и утрат. Прием стар как мир, но все еще эффективен: взросление Софии идет неровными темпами среди случайных в общем-то попутчиков, необоримо повлиявших на нее. И каждый из них как будто собирательный образ своего народа, поколения или рода занятий. Из этих интерлюдий, в которых внутри путешествия Софии как героини раскручивается клубок отдельных жизней, можно вытащить сборник самостоятельных рассказов об азербайджанском скорняке, потомке огузских кочевников Вилаяте, туркестанском бае Нуралибеке и его многонациональном гареме, немецком священнике отце Кристофере, китаянке, ставшей врачом в маньчжурском партизанском отряде, армянской родне Софии и ее возлюбленного Давида.
Смягчая грубую ткань повествования, Абгарян добавляет немного мистики: персонажам снятся вещие сны и видятся символические параллели, а мертвые сопровождают живых, то тревожа, то помогая им. Историческая амплитуда романа тем временем включает и специфические, но неизбежные моменты: геноцид армян и погромы, действующие в лесах и степях гачаги и басмачи, похищение девушек для гаремов, становление советской власти в центральноазиатских республиках, акции тайной японской полиции Кэмпэйтай и партизанских отрядов в Харбине, трагедия беглецов, подвешенных в неопределенности между поражением гражданских прав и невозможностью вернуться домой из-за риска советских репрессий.
Однако главная рамка принадлежит героине, которую, несмотря на все смертельные опасности, постоянно оберегает логика повествования, объединяющего библейскую притчевость и античную фатальность. Последняя выражена в сквозном мотиве случайности. Раз за разом София оказывается на грани жизни и смерти, но случайность, будто проявление высшего промысла, выводит героиню из-под удара, чтобы за новым поворотом оглушить чем-то еще более тяжелым: накал растет в геометрической прогрессии, ни одно счастливое избавление не приводит к счастью как таковому или хотя бы покою. Это не намеренная спекуляция на чувствах читателя, а прием особой персонализации: повышение ставок обусловлено двадцатым столетием, наложившим свои чудовищные фильтры на старые распри. И максима, утверждающая, что ни при каких обстоятельствах нельзя отнять право на собственное достоинство, выглядит одновременно как подведение итога и философское обобщение, встраивающее роман «София возвращалась домой» в ряд других саг, где одни и те же исторические периоды озвучены разными голосами (в последние годы все чаще женскими, обретшими субъектность), тем самым превращая личную траекторию Софии в борхесовское возвращение: физически — в родной Берд, метафизически — к той, что самостоятельно поставила точку, «уйдя с высоко поднятой головой, не позволив никому оплатить свой могильный камень».
