В российский прокат выходит «Молчаливый друг» — необычное драмеди венгерской постановщицы Ильдико Эньеди, три сюжетных пласта которого нанизаны на старое дерево, растущее в университетском дворе. О том, с какой стороны подступиться к этому философскому кинобутерброду, рассказывает Павел Пугачёв.
Павел Пугачёв
Кинокритик, Telegram-канал «я и орсон уэллс»
Сколько деревьев в своей жизни вы правда можете вспомнить? Возможно, есть несколько: яблоня на даче, стремящийся залезть на родительский балкон тополь, сросшиеся воедино две березы в парке неподалеку. Что-то в таком духе — либо визуально выразительное, либо с некоторой сентиментальной ценностью. Русская культура с сильными и глубоко проросшими языческими корнями, не выкорчеванными ни крещением, ни антирелигиозными кампаниями, очень располагает к такого рода мировосприятию. Нам можно не выводить на сцену бедолагу Фирса, чтобы растрогаться финалом «Вишневого сада»: черт с ней, с этой Раневской, но деревца жалко! Обняв березку, прощается с жизнью герой Шукшина в «Калине красной». Про интеллектуальные отношения Андрея Болконского с дубом помнят и те бывшие школьники, кто томик «Войны и мира» даже не открывал.
Новый фильм венгерской кинорежиссерки Ильдико Эньеди («О теле и душе», «История моей жены», «Мой XX век») может хорошо прижиться на нашей почве и даже обрасти неким культом — локальным, тихим, но таким, где свои быстро узнают своих. Это кино, которое не хочется портить избыточными восторгами и излишним вниманием, но достойное места на полочке в квартире, где-то между фикусом и кактусом.
Что тут вообще происходит? Обо всем по порядку. Действие разворачивается параллельно в трех временных плоскостях. 1908 год. В Марбургский университет (Германия) со скрипом начали принимать женщин. Будущей студентке биофака Грете (Луна Ведлер) устраивают вступительные экзамены, напоминающие разом психологический хоррор (легко представить эту сцену растянутой до полного метра и выпущенной под вывеской «фемтриллер студии A24») и кринж-комедию в духе «Мебельной компании». Старая профессура придирается к каждому слову девушки, блистательно отвечающей на билет о системе Линнея, попутно пытаясь вывести ее из себя скабрезными вопросами уровня «А пестики и тычинки у людей-то как называются?». Впереди еще и учеба, поиски жилья, работы, самой себя.
1972 год. В тот же университет, но уже на литературоведа, поступает добродушный деревенский паренек Ханнес (Энзо Брумм), не успевший даже освоиться, но уже влюбившийся в слегка высокомерную девицу (Марлен Буров) с биофака, которая то ли откровенно френдзонит паренька, то ли ждет от него инициативы, но, что точно, использует его как садовника. Пока она будет в отъезде, Ханнес должен холить и лелеять ее комнатную герань для науки: девушка подозревает, что растения могут испытывать эмоции. А там и до чувств рукой подать.
2020 год. Гонконгский профессор нейробиологии Тони Вон (Тони Люн Чу-Вай) застревает в этих же стенах, опрометчиво решив, что пандемия COVID-19 продлится недолго (отметим для истории кино: вот первый фильм, ностальгирующий по эпохе локдаунов). В университете кроме него остался только смурной охранник-садовник (Сильвестр Грот). Наслушавшись лекций французской ботанички (Леа Сейду в окошке «Зума») о чувственном мире растений, Тони решает провести пару междисциплинарных экспериментов с местной флорой.
Во всех этих трех историях есть одно важное бездействующее лицо — растущее с 1832 года в университетском саду дерево гинкго, напоминающее сгенерированный нейросетями дуб. Это практически герой-наблюдатель. Время от времени участники каждой из трех, монтажно переплетенных друг с другом сюжетных линий оказываются вблизи этого величественного древа.
Древо жизни? Древо познания? Ни то ни другое. Дерево тут не метафора и даже не субъект. Поклонники философских построений вроде «нечеловека», «объектно-ориентированной онтологии» и других попыток очеловечить неодушевленное могут быть разочарованы этим фильмом: ничего кардинально нового он не предлагает и не предполагает. Все уже было в книгах Бруно Латура.
Куда продуктивнее будет подход к этому фильму со стороны другой теории — теологической. Свойственное языческим культурам наделение природы субъектностью (душой) перетекло в разного рода нью-эйдж и плотно проросло в современной поп-культуре — взять хотя бы «Аватара». Может показаться, что Эньеди наследует этому тренду, но на деле философия фильма сугубо монотеистическая. В мире «Молчаливого друга» все тесно связано и подчинено некоему единому замыслу, не всегда ясному человеку. Понятно чьему.
Так что дерево тут — это просто дерево. Оно есть, оно живет и даже, возможно, что-то чувствует. Мы не можем и не должны (пока) его понимать, нам дозволено лишь на него смотреть. И ценно оно не само по себе, а как часть чего-то большего. Ровно то же можно сказать о каждом герое «Молчаливого друга». Сюжетные линии важны тут не сами по себе, а в сплетении друг с другом.
Эньеди показывает мир как единую (скорее не природную, а движимую единым Богом) систему, в которой человек и сложная паутина социальных, чувственных и духовных связей подчинены строгим, хоть и не всегда постижимым, законам, определенно отличающимся от законов драматургии. Да, каждая история обрывается тут на полуслове и зияет многозначительными пустотами, но слишком много думать во время просмотра и не требуется. «Молчаливый друг» не проповедь и не лекция. Это очень деликатное кино, которое создает ощущение пробуждения от послеполуденного сна, когда мир предстает в новом свете, постоянная тревога рассеивается, а насущные дела отодвигаются на потом. Главное, только не забыть полить цветы.
Купите билеты на этот фильм на Кинопоиске
Вернем до 30% баллами Плюса за покупку билетов с Яндекс Пэй. Акция до 31.12.26, условия.