«Мы не комедию снимаем, а революционную фильму»: фрагмент из новой книги Гузель Яхиной «Эйзен»

Обсудить0

5 марта в издательстве «Редакция Елены Шубиной» выходит роман «Эйзен» писательницы Гузель Яхиной — автора книг «Зулейха открывает глаза», «Дети мои» и «Эшелон на Самарканд». Новый роман посвящен загадке великого Сергея Эйзенштейна. Электронную и аудиоверсию «Эйзена» можно будет эксклюзивно читать и слушать в Яндекс Книгах. С разрешения издательства публикуем отрывок о съемках фильма «Стачка» (1924) и «зооалкогольных» приключениях с вороной, бульдогом и жабой.

На первую съемку Тиссэ явился в белом полотняном костюме и кремовом кепи, что крайне элегантно сидело на аккуратной стрижке. Впрочем, он всегда выглядел так, словно только что вышел из модного магазина, а перед этим забегал в парикмахерскую. Вместе с ним приехал в такси немаленький багаж: киноаппарат Éclair, набор оптики в нескольких лакированных ящиках, штативы.

Для высадки пассажира таксист постарался выбрать место почище, но после ночного дождя на заводской площади сухих пятачков попросту не было — одна гигантская лужа с топкими берегами. Взметнув оборудование на плечи и не удостаивая грязь под ногами даже взглядом, Тис высадился на жирную коломенскую землю (а съемки предполагались именно здесь, в Коломне, на территории и вокруг машиностроительного завода) и поступью победителя направился к съемочной группе. Толпившиеся у проходной пролеткультовские актеры, Михин, Эйзен, уличные мальчишки, плавающие в луже гуси — все завороженно следили, как месят жижу операторские «оксфорды» цвета беж.

Это была манера Тиса и в чем-то жизненное кредо: каждое утро начинать в безупречном виде, чтобы днем без сожаления швырнуть этот безупречный вид в грязь, пыль, воду, снег, коровий навоз или машинное масло — в зависимости от времени года и места съемок — ради удачного кадра или рискованного эксперимента с ракурсом. Причем и пыль, и навоз, и машинное масло Тис носил на своих импортных костюмах с таким достоинством, что это его только украшало и даже придавало шика.


— Лужа отличная, — сказал, здороваясь. — Надо ее непременно заснять.

Ах, как много нужно было за пару недель заснять! В начале июля театр Пролеткульта прибыл в город с гастролями, заодно было решено наработать и материал для «Стачки» на местном заводе: в главных ролях предполагались актеры, в эпизодических и второго плана — местные жители. График работ беспощадный: с утренней зари и до ночной — съемки; вечерами — спектакли в клубе. И так до отъезда в августе.

Приехали из Москвы и цирковые артисты — для выполнения особо сложных «трюков на станках», аж десять человек. Михин, который самолично подписывал смету на засъемку, имел на этот счет пару суровых схваток с режиссером, но проиграл — не сумел сократить количество трюкачей хотя бы вдвое. И уже в Коломне с ужасом обнаружил, что среди санкционированных акробатов затесались-таки два лилипута: с носорожьим упрямством Эйзен тащил свои сценарные идеи — всех этих карликов, кокоток, фраки-цилиндры, бриллианты-шампанское и прочую позолоченную гниль — из европейских картин в русский провинциальный пейзаж.

— А что же ваш верблюд? — пытался язвить Михин. — Почему без него? Мог бы телеги с запчастями по территории тягать. Или рабочих на тайную сходку возить.

— Откуда же верблюды в Коломне? Окститесь, Михин, — парировал невозмутимо Эйзен.


— Мы не комедию снимаем, а революционную фильму. Мне нужны мартышка, дрессированная ворона, бульдог и жаба — как можно крупнее и как можно противнее лицом.

Увы Михину, это была вовсе не шутка. Съемки животных — а их предполагалось в картине едва ли не больше, чем главных героев — обернулись кошмаром для помрежа Александрова и крепкой задачкой для оператора Тиссэ.

Мартышка по сценарию была кличкой полицейского шпика, что злостно вредил рабочему движению. Эйзен задумал снять обоих — человека и одноименную зверушку — сосущими вино из бутылки, чтобы позже склеить два кадра в одну фразу-метафору. Но если актер справился на отлично — хлебал из горла абсолютно по-звериному, вытягивая губехи, пуча глаза и корча дуралейные рожи, — то животное не хотело использовать бутылку по назначению. Обезьянка заглядывала в горлышко, свистела в него, обнимала сосуд четырьмя лапами и укачивала, как детеныша, но только не сосала. Налили вместо воды молока — не сосет. Затем киселя, сладкого морса — не сосет. Собрали в заводской столовой все имеющиеся бутылки и принялись дружно обучать упрямицу: пятеро великовозрастных дядек, включая каланчу Грига — Гришу Александрова — и корпулентного Эйзена, ходили перед мартышкой на карачках, припав губами к горлышкам, причмокивая и сглатывая смачно. Не сосет! Наконец по указанию Михина и тайком от работника цирка шапито, откуда доставили животное, подлили в морс пару ложек самогона — и пошло дело. Мартышка выхлебала коктейль, как заправский алкаш, а дойдя до дна, потребовала еще — Тис только успевал крутить ручку аппарата. Не получив добавки, захмелевшая артистка разбуянилась и со злости запустила бутылкой в кого-то из актеров (синяк потом пришлось несколько дней замаскировать пудрой). К тому времени нужные метры были уже засняты.


На «зооалкогольные приключения» ушла половина съемочного дня ради единственного кадра-метафоры. Михин беспрестанно подсчитывал в уме стоимость этого кадра — и беспрестанно страдал.

Еще полдня ушло на Бульдога. Это была кличка второго шпика. И его появление на экране, конечно, предполагалось также сопроводить карикатурным сравнением с собакой той же породы. Найти бульдога в Коломне — настоящего английского, голубых кровей — оказалось несложно. А вот заставить его подышать с высунутым языком на камеру — еще как. «Это же элементарно! — сокрушался Эйзен. — Это умеют все псы на свете!» Июль выдался знойным, и по заводским окраинам действительно валялись дворняги — все как на подбор с высунутыми от жары языками. И только бульдог-аристократ не желал быть как все. Его сажали на палящее солнце, потом заводили в цех, где плавили металл (предварительно выключив станки, чтобы не испугать артиста), — пес лишь кривил презрительно губы и капал слюной на пол. Рта не раскрывал. Ему не давали пить — смотрел, как Джордано Бруно на инквизиторов. Рот на замке.

«Эх ты, Антанта!» — устало огрызнулся Гриша; именно ему пришлось водить собаку по всем горячим точкам и потеть вместе. Пес оказался политически сознательным: тотчас обиделся, сорвался с поводка и дернул прочь — мимо заводских цехов, через проходную, прямиком к царь-луже, — куда и плюхнулся с наслаждением, по-бегемотьи распахивая рот и жадно глотая. «Вот тебе и аристократ!» — смеялся Тис, который скакал следом с камерой наперевес. Выкупашись и нахлебавшись воды, бульдог вылез на берег — довольный, с широко раскрытой пастью и вывешенным наружу аршинным языком. Позволил Тису заснять себя со всех сторон — кажется, из всей съемочной группы только его и считал за человека.

«Ворону давайте возьмем самую простую, уличную, без всех этих цирковых штучек», — с надеждой попросил Михин. Однако «без штучек» не получилось: обычные каркуши не желали сидеть на заводской трубе под прицелом камеры и соблюдать задуманную геометрию кадра, так что пришлось опять обращаться за подмогой в шапито. Репутацию умной птицы дрессированная ворона подтвердила — смену отработала блестяще. Правда, после ее визита у лилипутов пропал фальшьбриллиант со сценического костюма, а у заводского мастера — зеркальце на полтора дюйма.

Последний зоологический подвиг состоял в поимке жабы — самой настоящей, с «максимально противным лицом». Ловили всей съемочной труппой — кто в царь-луже на заводской площади, кто по берегам Оки.


«Мала», «недостаточно противна», «чересчур худа», — отвечал режиссер на все усилия.

Послали в зоомагазин — жабы на продажу оказались также неудовлетворительны. Десять съемочных часов — пока солнце стояло высоко — искали нужное земноводное. Восемь из этих десяти Григ провел в Оке, гоняя головастиков и охотясь за их родителями. Когда нашли подходящую «актрису», вполне омерзительную и размером аж с полбуханки хлеба, светило уже макнулось за горизонт, и съемку пришлось отложить до завтра.

— А теперь нужны люди — не менее толстые и не менее отвратительные, — заявил Эйзен после того, как земноводное отработало сцену и было выпущено обратно в реку.

Нужны они были для отрицательных ролей. Карикатура — а она всегда просвечивала сквозь все творения Эйзена, будь то эскизы театральных костюмов некогда или режиссура фильма сейчас, — не терпела нюансов. Карикатура диктовала выявить и выпятить — вытянуть из глубины персонажа его суть и выставить на смех. Типажи выставляемых были уже разработаны в советской сатире: если богач расейского разлива, то непомерной толщины и тупости (вкупе с обязательными фраком и цилиндром); если иностранного, то язвенной худобы и гнилозубый (плюс все те же цилиндр и фрак). Оставалось только перенести узнаваемые образы на экран.

Целых трех толстяков задумал в картине Эйзен — трех богатеев немыслимой толщины (конечно же, в специально пошитых фраках немыслимой же ширины). Сыскать эдаких раскормышей в пролетарской Коломне оказалось много труднее, чем породистых бульдогов, и пришлось поездить по деревням в округе. Кое-как наскребли троих. Зная нрав режиссера, Михин каждому перед показом надел «толщинку» — накладной живот из ваты поверх настоящего пуза, чтобы объем актера из внушительного превратить в сверхъестественный. Бутафория сыграла на руку: закутанные в вату несчастные кандидаты потели на жаре так обильно, что были немедленно утверждены. «Капли пота будем снимать крупно — чтобы как виноградины!» — остался доволен Эйзен.

К толстякам был задуман для контраста еще и четвертый богач, скелетообразный. Живых мощей в городке оказалось хоть пруд пруди, однако зубы у большинства были хоть и плохи, и кривы, и редки, а «не зловещие».


— Зловещие зубы — это как? — выходил из себя Михин. — Это что?!

Обращался уже не к режиссеру — бесполезно! — а к оператору.

— Ему улыбка нужна, как у дьявола, — пояснял Тиссэ буднично, словно рассказывая устройство линзы своей Éclair. — Чтобы заглянул в пасть, а в ней вся мерзость мира.

Дьявольский оскал искали долго. Каждому претенденту Эйзен предлагал выдрать пару нижних клыков для усиления эффекта, чем отпугивал и без того скудных желающих. Обошлись-таки без дантиста — в выбранной челюсти подкрасили пару резцов золой, чтобы создать «гнилое ощущение». Тиссэ заснял улыбку таким крупным планом, что Михина слегка замутило. Возможно, это была просто усталость.

Работа с Эйзеном оказалась невыносима. Договариваться тот не умел, а только требовать. Все желаемое хотел получить сполна, без скидок на бюджет, возможности актерского организма, погоду или земное притяжение. А если не получал — взвивался как ошпаренный: бранясь, грозясь, возвышая чуть не до визга и без того тонкий голос и швыряясь реквизитом для острастки.

В один день заказал тысячу статистов для сцены митинга — не триста, не шестьсот, а именно и непременно тысячу. «Пять сотен легко заполнят кадр», — возразил Михин, поначалу терпеливо. — Нет, подавай тысячу. — «В смету не уложимся», — пояснил еще. — Тысячу, и точка!» — «Не справимся с эдакой армией», — уже потерял терпение. А Эйзен обиделся и убежал — недалеко, всего-то на заводской двор. Артисты на площадке в цеху ждут, оператор, помрежи, ассистентов полдюжины, вся производственная линия стоит, замерев на время съемки, а режиссер бегает по двору, обиженный. Час бегает, второй — к работе не приступает. «Ладно, — махнул рукой Михин. — Ваша взяла! Будет вам тысяча!» На том и успокоились. Михин тайком велел набрать в массовку пять сотен, а объявить их как тысячу — Эйзен и не заметил обмана.

На другой день ставили в цеху потасовку рабочих: одни-де бастовать хотят, а другие штрейкбрехерствуют — вот и сцепились. Драку гаечными ключами репетировали до изнеможения, чтобы инструменты сверкали и крутились, как цирковые булавы, а сами драчуны разлетались от ударов друг друга строго по намеченным траекториям (их Эйзен нарисовал на полу мелом). Это Михин еще выдержал. И эквилибристику на станках — выдержал. И сальто через проходы.

Но вот Эйзен взялся за сцену с табуреткой. По замыслу героя лупят ею по макушке, да так, что каждый удар отбивает у табуретки по кусочку: сначала отскакивают по одной все четыре ноги, а после разламывается пополам сиденье. Одним кадром, без склеек: пять ударов — пять стадий распадения. Мебель распилили в нужных местах, чуток подклеили. На репетициях все шло гладко, но стоило включить киноаппарат — и табуретка переставала слушаться: то слишком быстро разлеталась на куски, то вообще не желала. Актеру, о чью голову разбивали упрямый предмет, скоро потребовался дублер. И, как выяснилось чуть позже, не один. Эйзен метался по площадке и костерил табуретку, то и дело вставляя крепкое бранное словцо. Та не внимала.

Тут уж выдержка у Михина иссякла. Однако и силы на ругань — тоже.

— Найду другого режиссера! — вздохнул в сердцах, обреченно.

— Такого — не найдете, — заметил актер-мученик, потирая ушибленный череп.

Михин знал, что актер прав.


Что-то все-таки было в этом визгливом юноше с внушительной фамилией Эйзенштейн, помимо надрыва и истерик, и это необъяснимое пленяло Михина. Не его одного — всю съемочную группу.

То ли предельная острота ума. То ли умение мгновенно доставать из рукава десятки аллюзий — библейских, литературных, исторических — и жонглировать ими перед восхищенной публикой. То ли злой язык, рассыпающий шутки и матерные словечки, словно конфетти. То ли ощущение твердой воли в оболочке рыхлого тела и детского поведения — она не умела проявить себя иначе, а только через скандалы и верещание, но это была именно воля. Или все же авторский каприз?

За недели совместной работы Михин так и не сумел понять, как именно хочет Эйзен собрать воедино весь пестрый материал, что наснимал в Коломне (израсходовав, кстати, в четыре раза больше пленки, чем было запланировано). Одни сцены были сделаны вполне правдоподобно: массовые шествия рабочих или их разгон полицейскими могли сойти за хронику — благодаря мастерству Тиссэ и его богатым навыкам хроникера. При этом другие эпизоды — цирк в чистом виде, с сальто-мортале и дрессированными зверями. Третьи кадры — словно из заграничных фильмов. А четвертые — из кошмарных снов.

Страсть Эйзена к ужасному — казалось бы, несовместимая со страстью к цирку и клоунаде — так и осталась для Михина загадкой. Зачем, к примеру, потребовался режиссеру забой быков? Целый день провели на скотобойне, снимая чудовищные сцены: животных били кувалдой по лбу, а после вскрывали им горло. Тиссэ долго фиксировал, как тугими ударами хлещет из раны кровь, едва не брызжа на линзу киноаппарата. А Эйзен, что вчера еще ругался с табуреткой и учил мартышку лакать вино, этот самый пышка Эйзен с волосами, как лохматый нимб, и девчачьим голосом сегодня стоял рядом с камерой и кровожадно требовал все новых кадров — новых жертвенных тельцов.

Или зачем понадобилось убивать ребенка? Эпизод наказания стачечников полицией был выразителен и без того: конные фараоны скакали по лестницам рабочего дома и лупили жильцов нагайками. Вполне эффектно и динамично; иными словами, хорошее кино. А режиссер задумал усилить впечатление: чтобы один из всадников схватил бы малыша-двухлетку — ангела во плоти, со светлыми глазами и снежно-белыми кудрями — и подержал бы за пухлую ножку вниз головой, а после швырнул с высокого этажа. Избиение младенцев оказалось очень сложно снимать. Боялся ребенок — не хотел висеть вверх ногами и падать в натянутую над землей сетку-лонжу. Боялась мать — ее дитя держали над пропастью не пару секунд, а целую минуту, давая возможность камере хорошо отработать. Более всего боялся всадник, чьими руками творилась жестокая сцена, — постоянно просился на перекур. Не боялся один Эйзен — кричал и суетился, подначивая актеров играть выразительнее. Сделать смогли всего пару дублей: всадник отказался играть больше, а желающих дублеров не нашлось…

— Что вы обо всем этом думаете, Эдуард? — спросил Михин однажды в конце смены у Тиссэ, когда рядом никого не было.

Хотел сказать «обо всем этом цирке», но сдержался.

— Я думаю, мы снимаем очень честное кино, — ответил тот. — Оно не притворяется жизнью.

Читайте и слушайте произведения Гузель Яхиной в Яндекс Книгах.

Смотрите также

2 августа 20244
12 июля 20240
7 сентября 20219

Главное сегодня

20 ноября2
19 ноября5
20 ноября13
20 ноября4
20 ноября6
20 ноября2
20 ноября3
Комментарии
Чтобы оставить комментарий, войдите на сайт. Возможность голосовать за комментарии станет доступна через 8 дней после регистрации