Цитаты из «Собачьего сердца»: от бездомного пса до товарища Шарикова и обратно

С улицы в профессорскую квартиру

Гляньте на меня: я погибаю. Негодяй в грязном колпаке, повар столовой нормального питания служащих Центрального совета народного хозяйства обварил мне бок. Какая гадина! А еще пролетарий. Господи, как больно. Чем я ему помешал? Неужели я обожру Совет народного хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь. Вор с медной мордой. Боже, как есть хочется.

Кто говорит: закадровый монолог Шарика

Машинисточка. Четыре с половиной червонца. На службе с нее вычли, тухлятиной в столовой накормили. Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у женщин — единственное утешение в жизни.

Кто говорит: закадровый монолог Шарика

Били вас по заду сапогом? А кирпичом по ребрам получали? Все тело мое изломанное, битое. Надругались над ним люди достаточно.

Кто говорит: закадровый монолог Шарика

«Шарик», назвала она меня. Какой я, к черту, Шарик. Шарик — это значит круглый, упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей. А я? Даль моей карьеры видна мне совершенно отчетливо. Завтра я получу воспаление легких, а получив его, я, граждане, подохну с голоду. Поползу я на животе, ослабею, и любой спец пришибет меня палкой.

Кто говорит: закадровый монолог Шарика

― Да, этот тухлой солонины лопать не станет. Что он мог покупать в дрянном магазинишке? Колбасу! Господин, отдайте ее мне. В сущности, зачем вам особая краковская? Для чего вам гнилая лошадь? Нигде, кроме такой отравы, не получите, как в Моссельпроме. Руки вам лизать, больше ничего не остается.

― Без ошейника. Вот и прекрасно, тебя-то мне и надо. Пойдем со мной.

― В Обухов? Сделайте одолжение. Очень хорошо известен нам этот переулок.

Кто говорит: Шарик и Преображенский

― От Севильи до Гренады, в тихом сумраке ночей... Ну ладно, опомнился и лежи, болван. Ты зачем, бродяга, доктора укусил?

Кто говорит: Преображенский

— Как это вам, Филипп Филиппович, удалось подманить такого нервного пса?

― Лаской, лаской. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они думают, что террор им поможет. Нет, нет, не поможет. Какой бы он ни был — белый, красный, даже коричневый.

Кто говорит: Борменталь и Преображенский

— Зина, я купил этому прохвосту краковской колбасы. Потрудись накормить его, когда его перестанет тошнить.

— Краковскую я лучше сама съем.

— Я тебе съем! Это отрава для человеческого желудка!

Кто говорит: Преображенский и Зина

― Мы одни, профессор? Это неописуемо. Пароль д'оннер: 25 лет ничего подобного. Верите или нет, каждую ночь обнаженные девушки стаями.

― Снимайте штаны.

Кто говорит: пациент и Преображенский

― Я вам, сударыня, вставлю яичники обезьяны.

― Как? Неужели, профессор, обезьяны?

Кто говорит: Преображенский и пациентка

― Мы к вам, профессор, и вот по какому делу.

― Вы напрасно, господа, ходите без калош. Во-первых, вы простудитесь. А во-вторых, вы наследите мне на коврах. А все ковры у меня персидские.

― Во-первых, мы не господа.

― Во-первых, вы мужчина или женщина?

― Какая разница, товарищ? Я женщина.

― В таком случае вы можете остаться в кепке. А вас, милостивый государь, попрошу снять ваш головной убор.

Кто говорит: Швондер, члены домкома и Преображенский

― Боже, пропал дом. Что будет с паровым отоплением?

Кто говорит: Преображенский

― Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а в ванной режет кроликов. Может быть. Но я не Айседора Дункан. Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной. Передайте это общему собранию. А мне предоставьте возможность принимать пищу там, где ее принимают все нормальные люди.

А не в передней и не в детской!

Кто говорит: Преображенский

― Пётр Александрович, ваша операция отменяется. Равно как и все другие операции. Я прекращаю работу в Москве и вообще в России. Сейчас ко мне вошли четверо. Среди них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое мужчин, вооруженных револьверами. И терроризировали меня! В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю свою деятельность, закрываю свою квартиру и уезжаю в Сочи. Ключи могу передать Швондеру. Пусть он оперирует… Но только одно условие. Как угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог даже подойти к двери моей квартиры! Окончательная бумажка. Фактическая! Настоящая! Броня! Чтобы мое имя даже не упоминалось! Я для них умер.

Кто говорит: Преображенский по телефону

...Предлагаю вам взять несколько журналов в пользу детей Германии. По полтиннику штука.

― Нет, не возьму.

― Но почему вы отказываетесь?

― Не хочу.

― Вы не сочувствуете детям Германии?

― Сочувствую.

― А, полтинника жалко?

― Нет.

― Так почему же?

― Не хочу.

― Знаете ли, профессор, если бы вы не были европейским светилом и за вас не заступились бы самым возмутительным образом, вас следовало бы арестовать.

― За что?

― А вы не любите пролетариат.

― Да, я не люблю пролетариат. Зина, подавай, голубушка, обед. Вы позволите, господа?

Кто говорит: Вяземская и Преображенский

Профессор: обед, разруха и эксперимент

― Доктор Борменталь, оставьте икру в покое, умоляю вас. И послушайте моего доброго совета: налейте не английской, а обыкновенной русской водки.

― Новоблагословенная?

― Бог с вами, голубчик. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.

― Не скажите, Филипп Филиппович все утверждают, что новая очень приличная, 30 градусов.

― А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30 — это во-первых. А во-вторых, бог знает, чего они туда плеснули.

― Вы можете сказать, что им придет в голову?

― Все что угодно.

― И я того же мнения.

― А теперь, Иван Арнольдович, мгновенно вот эту штучку. Если вы мне скажете, это плохо, вы мой кровный враг на всю жизнь. Это плохо? Плохо? Ответьте, уважаемый доктор.

― Это бесподобно.

― Еще бы. Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок это первая. Когда-то их великолепно приготавливали в «Славянском базаре».

Кто говорит: Преображенский и Борменталь

— Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть надо уметь. А представьте себе, что большинство людей есть вовсе не умеют. Нужно не только знать, что есть, но и когда, как и что при этом говорить. А если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет: не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И, Боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет.

― Да ведь других нет.

― Вот никаких и не читайте. Я произвел 30 наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете? Те мои пациенты, которых я заставлял читать «Правду» теряли в весе. Мало этого, пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит и угнетенное состояние духа. Да.

Кто говорит: Преображенский и Борменталь

― Почему убрали ковер с парадной лестницы? Что, Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Где-нибудь у Карла Маркса сказано, что второй подъезд дома на Пречистенке нужно забить досками, а ходить кругом, вокруг, через черный вход? Кому это нужно? И почему это пролетарий не может снять свои грязные калоши внизу, а пачкает мрамор?

Кто говорит: Преображенский за обедом Борменталю

― А что означает эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая вышибла все стекла, потушила все лампы? Да ее вовсе не существует, доктор. Что вы подразумеваете под этим словом? А это вот что. Когда я, вместо того чтобы оперировать, каждый вечер начну в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «Долой разруху!», я смеюсь. Ей-богу, мне смешно. Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он выбьет из себя все эти галлюцинации и займется чисткой сараев — прямым своим делом, — разруха исчезнет сама собой. Двум богам служить нельзя, дорогой доктор. Невозможно в одно и то же самое время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то иностранных оборванцев.

Кто говорит: Преображенский за обедом Борменталю

― Я красавец. Быть может, неизвестный собачий принц. Инкогнито. Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом. То-то я смотрю, у меня на морде белое пятно. Откуда, спрашивается?

Кто говорит: закадровый монолог Шарика

― Ошейник — все равно что портфель. Я вытащил самый главный собачий билет.

Кто говорит: монолог Шарика

― 10 минут.

― Умер, конечно?

― Нитевидный пульс.

― Шейте.

― Зина, свежее белье и ванну. А? Черт возьми, смотри, живой. Но все равно издохнет. Жаль пса, хороший был, ласковый. Хотя и хитрый.

Кто говорит: Борменталь и Преображенский

― Значит, Тимофеевна, вы желаете озвездить свою двойню?

― Да мне бы имена им дать.

― Ну что ж, я предлагаю такие имена: Баррикада, Бебелина, Пестелина...

― Нет, нет, нет. Нет. Лучше назовем их просто: Клара и Роза. В честь Клары Цеткин и Розы Люксембург, товарищи.

Кто говорит: члены домкома и мать близнецов

― Профессор, на наших глазах происходит чудо.

― А вы знаете, что такое «абырвалг»? Это... «ГЛАВРЫБА», коллега, только наоборот. Это «ГЛАВРЫБА».

Кто говорит: Борменталь и Преображенский

― Примус. Признание Америки. МОСКВОШВЕЯ. Примус. Пивная. Еще парочку. Пивная. Еще парочку. Пивная. Еще парочку. Пивная. Еще парочку. Буржуи, буржуи. Не толкайся, подлец, слезай с подножки. Я тебе покажу, твою мать!

Кто говорит: Шариков

― В очередь, сукины дети, в очередь! <…> В очередь! Дай папиросочку, у тебя брюки в полосочку. <…> Отлезь, гнида.

Кто говорит: Шариков

Документы Шарикова, воспитание и кошки

― Что-то вы меня больно утесняете, папаша.

― Что?! Какой я вам папаша! Что это за фамильярность? Называйте меня по имени-отчеству.

― Да что вы всё: то не плевать, то не кури, туда не ходи. Чисто как в трамвае. Чего вы мне жить не даете? И насчет «папаши» — это вы напрасно. Разве я просил мне операцию делать? Хорошенькое дело: ухватили животную, исполосовали ножиком голову... А я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно и мои родные. Я иск, может, имею право предъявить.

― Вы изволите быть недовольны, что вас превратили в человека? Может быть, вы предпочитаете снова бегать по помойкам, мерзнуть в подворотнях?

― Что вы всё попрекаете: помойка, помойка! Я, может, свой кусок хлеба добывал. А если бы я у вас помер под ножиком? Вы что на это выразите, товарищ?

― Филипп Филиппович. Я вам не товарищ!

― А, уж конечно, как же, какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы понимаем-с! Мы в университетах не обучались. В квартирах по пятнадцать комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право.

— Пальцами блох ловить, пальцами! Не понимаю, откуда вы их берете.

Кто говорит: Шариков и Преображенский

― Документ, Филипп Филиппович, мне надо.

― <...> И как же вам угодно именоваться?

― Полиграф Полиграфович.

― Ну ладно, не валяйте дурака, я с вами серьезно разговариваю.

― Что-то не пойму я. Мне по матушке нельзя, плевать нельзя. А от вас только и слышу: «Дурак, дурак». Видно только профессорам разрешается ругаться в РэСэФэСэРе, а?

― Извините. Мне ваше имя показалось странным. Где вы только откопали такое?

— Домком посоветовал. По календарю искали. Какие тебе, говорят? Я и выбрал.

― Зина, из смотровой календарь, пожалуйста. <...> Да, действительно... В печку его. Сейчас же.

― А фамилию, позвольте узнать?

― Фамилию? Я согласен наследственную принять. Шариков.

Кто говорит: Шариков и Преображенский

― Вы анархист-индивидуалист?

― Мне белый билет полагается.

― Ну хорошо, неважно пока.

Кто говорит: Шариков и Швондер

― Да котяра проклятый лампу раскокал, а я стал его, подлеца, за ноги хватать, кран вывернул, а теперь найти не могу! <...>

― Что вам надо?

― Со Пскова я, странница. Пришла собачку говорящую посмотреть. <...>

― Бить будете, папаша?

Кто говорит: Преображенский, Шариков, домашние и странницы

― До чего вредное животное.

― Это кого вы имеете в виду, позвольте вас спросить?

― Кота я имею в виду. Такая сволочь.

Кто говорит: Шариков и Преображенский

― Я водочки выпью.

― А не будет вам?

― Вы, Шариков, чепуху говорите. И возмутительней всего то, что говорите ее безапелляционно и уверенно. Водки мне, конечно, не жаль, тем более она не моя, а Филиппа Филипповича. Но это вредно — это раз. А второе — вы и без водки ведете себя неприлично. Не так надо наливать. Сначала предложите Филипп-Филипповичу, затем мне, а уж в заключение себе.

― Вот всё у вас как на параде. Салфетку — туда, галстук — сюда. Да «извините», да «пожалуйста, мерси». А так чтобы по-настоящему — это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.

― А как это «по-настоящему», позвольте осведомиться?

― Желаю, чтобы всё.

― И вам того же.

Кто говорит: Шариков, Борменталь и Преображенский

― Зина, убирай, детка, водку.

Кто говорит: Преображенский

― Кстати, какой негодяй снабдил вас этой книжкой?

― У вас все негодяи. Ну что ж, ну Швондер дал, чтоб я развивался.

― Я вижу, как вы развиваетесь после Каутского. Зина!

― Зина! Там в приемной... Она в приемной?

― В приемной. Зеленая, как купорос.

― Да. Зеленая книжка.

― Ну, сейчас палить. Она ж казенная, с библиотеки!

― Переписка, называется, Энгельса с этим... Чертом... В печку ее!

Кто говорит: Преображенский, Шариков и Борменталь

― Только посмотрите в программе: котов нету?

― И как такую сволочь в цирк допускают? <...>

― Иван Арнольдович, покорнейше прошу, пива Шарикову не предлагать.

Кто говорит: Шариков, Преображенский и Борменталь

— Сделай загадочное лицо, дура.

Кто говорит: Конферансье мадемуазель Жанне

― Какое самое главное событие в моей жизни?

― Впереди.

― Самое главное событие в вашей жизни у вас впереди.

Кто говорит: Шариков, конферансье и мадемуазель Жанна

― Я без пропитания оставаться не могу. Где же я буду харчеваться?

Кто говорит: Шариков

― А, етит твою мать, профессор!

― Иди сюда, выпей с нами.

Кто говорит: Шариков

Кто ответит за нового человека?

― Спасибо вам. Голубчик, я иногда ору на вас на операциях... Вы уж простите мне мою старческую вспыльчивость. В сущности, ведь я так одинок.

Кто говорит: Преображенский

― Филипп Филиппович, а если бы мозг Спинозы?

― А на какого дьявола, спрашивается? Объясните мне, пожалуйста.Зачем нужно искусственно фабриковать человека, когда любая баба может его родить когда угодно. <...>

― Но кто он? Клим. Клим Чугункин. Две судимости, алкоголизм, «всё поделить», хам и свинья. Да. Я заботился совсем о другом. Об евгенике, об улучшении человеческой природы. А что получил? Неужели вы думаете, что я из-за денег занимаюсь этим омоложением? Я ж все-таки ученый.

Кто говорит: Борменталь и Преображенский

― Помилуйте, Филипп Филиппович, да ежели его еще обработает этот Швондер, что же из него получится? Боже, я только теперь начинаю понимать, что может выйти из нашего Шарикова.

― Ага, теперь поняли? А я это понял через 10 дней после операции. Так вот, этот Швондер и есть самый главный дурак! Он сейчас всячески старается натравить его на меня, не понимая, однако, что если кто- нибудь, в свою очередь, натравит Шарикова на самого Швондера, от него останутся только рожки да ножки.

― Еще бы, одни коты чего стоят. Человек с собачьим сердцем.

― Нет, нет, нет, не клевещите на пса. Коты — это временно, уверяю вас. Ужас заключается в том, что у него уже не собачье, а именно человеческое сердце. И самое паршивое из всех, которое существует в природе.

Кто говорит: Борменталь и Преображенский

― Полюбуйтесь, господин профессор, на нашего визитера Телеграфа Телеграфовича! Ну я-то замужем была, мне все равно. А Зина — невинная девушка. Хорошо, что я проснулась!

Кто говорит: Дарья Петровна

― Я, Филипп Филиппович, на должность поступил.

― Бумагу дайте.

― «Предъявитель сего товарищ Шариков Полиграф Полиграфович действительно состоит заведующим подотделом очистки города Москвы от бродячих животных (котов и прочих) в отделе МКХ».

― Кто же вас устроил? А впрочем, я догадываюсь.

― Ну да, Швондер.

― Позвольте вас спросить: почему от вас так отвратительно пахнет?

― Ну что ж, пахнет. Известно, по специальности. Вчера котов душили, душили, Душили, душили, душили, душили...

Кто говорит: Шариков и Преображенский

― Он говорил, что ранен в боях.

― Лжет.

― Мне вас искренне жаль, но нельзя же так с первым встречным только из-за служебного положения. Детка, это же безобразие.

― В столовке солонина каждый день. Угрожал, говорил, что красный командир. Говорил, будешь жить со мной в роскошной квартире. Каждый день ананасы. Психика у меня, говорит, добрая. Я только котов ненавижу. Кольцо взял на память. Я отравлюсь! <...>

― Шариков! Отчего это у вас шрам на лбу, потрудитесь объяснить этой даме.

― Я на колчаковских фронтах ранен. <...>

— И если только узнаю, что сократили, я вас собственными руками пристрелю!

― У самих револьверы найдутся.

― Берегитесь!

Кто говорит: Васнецова, Преображенский, Шариков и Борменталь

— Наука еще не знает способов обращать зверей в людей. Вот видите, я попробовал, он заговорил и начал обращаться в первобытное состояние.

― Неприличными словами не выражаться!

― Валерьянки ему. Это обморок.

― А Швондера я собственноручно спущу с лестницы, если он еще раз появится в квартире профессора Преображенского.

― Прошу эти слова занести в протокол. Слышали, слышали? Прошу эти слова занести в протокол.

Кто говорит: Преображенский, следователь, Швондер и Борменталь

― Так свезло мне, так свезло, просто неописуемо свезло. Утвердился я в этой квартире. Окончательно уверен я, что в моем происхождении нечисто. Тут не без водолаза. Потаскуха была моя бабушка, царство ей небесное, старушке. Правда, голову всю исполосовали зачем-то, но это до свадьбы заживет. Нам на это нечего смотреть.

Кто говорит: Шарик, закадровый монолог

Бонус-трек: все песни из «Собачьего сердца»

Эх, ты наша доля,

Мы вернулись с поля,

А вокруг гуляет недобитый класс.

Эх, скажи-ка, дядя,

Для народа ради

Никакая контра не уйдет от нас.

Чу-чу-чу, стучат, стучат копыта

Чу-чу-чу, ударил пулемет.

Белая гвардия наголову разбита,

А Красную армию никто не разобьет!

Кто поет: хор за кадром

Марш звучит в начале и возвращается в финале. Слова написал Юлий Ким, музыку — Владимир Дашкевич.

От Севильи до Гренады

В тихом сумраке ночей,

Раздаются серенады,

Раздается звон мечей.

Много крови, много песен...

Кто поет: Преображенский

Это «Серенада Дон Жуана» Петра Чайковского на стихи Алексея Константиновича Толстого. Профессор напевает ее при осмотре Шарика, во время приема пациентов и в финале. «В тихом сумраке ночей» — продолжение той же песни.

Суровые годы уходят

В борьбе за свободу страны,

За ними другие приходят,

Они будут тоже трудны.

Промчалися красные грозы,

Победа настала кругом.

Утрите суровые слезы

Пробитым в боях рукавом.

Но нету время рыдать, рыдать, когда

сменим мы стремя на сталь, на сталь труда.

На все вопросы один, один ответ,

И никакого другого нет.

Кто поет: участники домкомовского хора

Слова — Юлий Ким, музыка — Владимир Дашкевич. Куплеты звучат в разных сценах: за обедом профессор слышит хор и спрашивает, что происходит; Зина отвечает, что опять устроили общее собрание. «Промчалися красные грозы…» и «Но нету время рыдать…» — части этой же песни.

«Яблочко»

Эх, яблочко, ты мое спелое

А вот барышня идет, кожа белая.

Кожа белая, а шуба ценная

Если дашь чего — будешь целая.

Эх, яблочко, да с голубикою!

Подходи, буржуй, глазик выколю.

Глазик выколю, другой останется,

Чтоб видал, говно, кому кланяться.

Кто поет: Шариков

Частушки на мотив «Яблочка» Шариков исполняет перед собравшимися учеными, играя на балалайке и приплясывая. Эти написал тоже Ким. Номер предваряет возглас: «Эх, говори, Москва, разговаривай, Рассея!»

Светит месяц, светит ясный...

Кто подхватывает напев: Преображенский