Тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман
Бесприютные горемыки, облаченные в лохмотья, плетутся безмолвною толпой туда, где сам властитель их может удостоить одним лишь взглядом. Бредут – истомлены настолько, что кожа скул обтягивает лики. Их головы открыты лютой непогоде и в их глазах лишь горе и печаль. Но сам король, у жаркого камина согревшись, на хрупкие пергаменты взглянув, решил облагодетельствовать своих же дочерей. Раздать им земли, коими владеет, в награду за любовь к отцу, а попросту – за лесть, за коленопреклонение перед его высоким подбородком. Вот ждет от них он покорства, ждет слов хвалебных в честь свою. Две дочери так и поступают: слова красивые из уст, как майский мед, журчат, как родника теченье. Отец в восторге и готов уже меньшую девицу почтить вниманием, ведь вроде как любимицей она считалась. Но – в чем же дело? – противится она сему веленью: “Льстить красным слогом ни к чему. Люблю и так за то, что жизнь мне дал, вскормил и воспитал». Как страшен гнев отца: «Иди же прочь, строптивая девчонка. Я без приданого тебя отдам в объятья мужа, коли такой найдется».
Два сюжета в одной трагедии пересекаются, переплетаются, дополняют друг друга. Три дочери короля и два сына герцога. Кто из них истинный сын? Кто из них искренне любящая дочь? Легенда о короле Лире, бывшая в первоначальном своем виде сагой британских кельтов, получила из-под пера Шекспира новое рождение, которое реинкарнировалось много раз. Козинцев уловил и усилил одну из основных тем в пьесе - прославление верности. Верности гонимой, побитой и проклятой, но не разуверившейся. Здесь и подданный короля Кент, следующий за своим господином как собака, и дочь Корделия, что воплощает добродетель и тот же шут, бредущий в страхе в бурю, но не покинувший былого господина, верный отцу Эдгар Глостер, оставшийся в лохмотьях, но слышащий голос родства. Вторая часть своеобразной шекспировской дилогии стала для режиссера, достигшего пика своей кинокарьеры, завершающей работой жизни. Может быть, поэтому, Козинцев привнес в ленту, прикрывшейся монохромной скупостью, столько смыслов. Разбираться в своих прегрешениях, искать прощенья, понять, исправить, если возможно, и горько плакать, когда нельзя – вот исконно русское, что можно разглядеть в творении.
Дай возможность этому фильму стать религией, то по ее канонам самым страшным грехом считалась бы гордыня. Гордыня, охватившая старого правителя, заносчивость беспощадная, всепожирающая, захлестнувшая своей невидимой волной, набросившая свой черный плащ на плечи седовласого мужа, приведшая к его падению. Высокомерие, застлавшее глаза старца дикой яростью, приведшей к затуханию семейного очага – остывшего, оставившего одни оголовки, забравшее с собою глаза короля, ибо слеп он был и так от своей надменности. В начале трагедии каждый шаг взбалмошного гордеца вызывает в нас чувство негодования. Лир – слепец по своему сознанию - не видит и не хочет видеть жизни: он даже не удосужился присмотреться к собственным дочерям. Поступок короля - каприз, самодурство. Но вот он бродит по мрачной степи, вспоминает впервые в жизни о 'бездомных, нагих горемыках'. Это другой король, это Лир, начинающий прозревать. И наше отношение к нему меняется. Момент раскаяния в убогой лачужке средь нищих и убогих, печаль в глазах, смятение и страх. Проникновенный монолог, слетающий с уст – переломный момент в фильме, где перед нами предстает упавший на колени Лир. «Богач надменный» прозрел, поняв, как был он слеп в минуту гнева.
Дай возможность этому фильму стать голосом, то непременно это был бы голос шута. Шута, глаголющего истину, паяца с короной, ибо колпак дурака напялил на себе сам Лир, изгнав и прокляв дочь. Король, пригревший у огня лесть и сам же от нее пострадавший. Буффонный комический спутник короля воплощает народную мудрость. Ему давно известна горькая истина, которую Лир постигает лишь путем тяжелого страдания. Неистовство природы – еще один мотив, который виден в фильме Козинцева. Буйство стихий постоянно в теме ленты. И образы животных, с коими сравнивает режиссер персонажей. Камера периодически запечатлевает то диких кабанов и злых голодных волков, оскаливающих пасть, то метущийся в степи табун лошадей, то обезумевших от пожара коров. Разверзнутые небеса над сыном-предателем, бросающим вызов высшим силам, одинокий Лир под водным шквалом в пути перед глазами Бога. В отношении психологических характеристик в 'Короле Лире' особенно рельефно выступает противопоставление внешности и сущности человека. Это роднит фильм с драматургической основой, дополненной возможностью визуализировать эмоции.
Порой не слышно слов: так громко звучат симфонические вариации Шостаковича, заглушая речи Лира. При скудности цвета лента «Король Лир» ставит особую задачу перед музыкой, стремясь обострить четвертое чувство у зрителя. Громкие удары литавр, шутовские наигрыши флейт, высокие, заставляющие вибрировать ушную мембрану вступления струнных, словно опера, расширяют границы экрана. В операторской работе фильм схож идеями с лентами Алексея Германа: камера также отделяет зерно от плевел, задерживаясь на убогих телегах, мордах собак, перекидных мостах. И под сводами холодной залы королевского дворца, и на крутых каменных лестницах, ведущих в подземелье, - везде зритель ощущает себя частью действа, словно стоит по ту сторону экрана за одной из колонн. Это дает жизнь тем вещам, которые лежат мертвым грузом в большей части постановок; вселяет в них магию кино, которой так сложно, на самом деле, владеть при переносе пьесы на экран.
Фильм «Король Лир» - это кровь, текущая по жилам алчных, завистливых дочерей и сыновей. Дурная гнойная кровь, которую уже не исцелишь. Она черна, как и земля в том крае. Лишь камни да поля. Ни листьев на деревьях, ни хрупкого цветочка, ни тепла. И эти люди, что готовы истребить друг друга, не видя пред собою ни тропы, ни света. Не знающие ни любви, ни веры, ни надежды.
Посвящается Падмини