Материал не предназначен для читателей младше 18 лет.
В Венеции показали «Дау» — центральный фильм в исполинском проекте Ильи Хржановского, вдохновленном жизнью советского физика Ландау. Смотреть картину, посвященную ужасам тоталитаризма и радостям свободной любви, тяжело и неприятно.
В 1930-е годы талантливый советский физик по прозвищу Дау (Теодор Курентзис) отправляется в исследовательский институт в Харькове, встречает там свою будущую жену Нору (Радмила Щеголева) и вместе с коллегами вступает в конфликт с властями, которые требуют от ученых работать на военно-промышленный комплекс.
«Дау» напрашивается на сухой энциклопедический синопсис именно потому, что является полной его противоположностью: три с половиной минуты, проведенные в «Википедии», дадут больше информации о Льве Ландау, чем три с половиной часа фильма («Википедия» сообщает, например, что мать ученого написала труд «Об иммунитете жабы к ее собственному яду» — факт, который кажется тут странно релевантным). Это не хорошо и не плохо: у кино и справочника разные функции. Но мы, как зрители, а Хржановский, как режиссер, обречены на скучные и во многом бесплодные попытки пристегнуть происходящее в этом фантасмагорическом байопике к реальным людям, датам и обстоятельствам, в противном случае надо сразу согласиться, что исторический Ландау тут вообще ни при чем, а речь в фильме идет о проекции некоей фигуры (назовем ее автором) в пространство условного тоталитарного кошмара.
В заставке франко-немецкого канала Arte, одного из многочисленных сопродюсеров картины, женский голос нежно говорит: «Фильм, который вы сейчас увидите, рожден под счастливой звездой». В случае «Дау» это звучит некоторым преувеличением. Фильм рождался в муках 20 лет, за которые начинались и (реже) заканчивались войны, утекали сквозь пальцы миллионы, создавались и рушились деловые и романтические альянсы. Кто-то из участников умер, кто-то безнадежно испортил репутацию, кто-то просто давно перестал быть публичной персоной. Скандалы, которыми сопровождалась парижская и берлинская премьеры проекта, кажутся чем-то даже не из прошлой, а из позапрошлой жизни. И хотя сейчас эти разговоры зазвучали снова, в них, как и в выступлениях преданных поклонников картины, нет былого огонька: внимание — валюта, которая растет в цене ежедневно, и то, что «Дау» — история вчерашняя, просто медицинский факт.
Бесстрастный свежий взгляд вполне мог пойти фильму и на пользу. Он, однако же, подтверждает худшие опасения: «Дау» (понятно, что показанное в Венеции — лишь очередная выжимка, но на сегодня это и есть фильм «Дау») попросту не складывается в кино. Может быть, он складывается в «междисциплинарный художественный проект» или, как любит выражаться западная пресса, в «шоу Трумана», которому много людей посвятили лучшие годы жизни. Но это не фильм, а в лучшем случае идея фильма. Памятник собственной дерзости. Аудиовизуальная какофония с бесформенной структурой, часто несмотрибельная и в основном дрейфующая между тоскливым, отвратительным и тоскливо-отвратительным.
Главный козырь проекта «Дау» — его бескомпромиссность, между тем этот фильм слишком очевидно соткан из компромиссов.
Не будем воскрешать здесь дискуссии про этику съемочного процесса, бог с ней, но монтаж — тоже инструмент этический. В том, что Хржановский выбрасывает из кадра, и в том, что оставляет, видно как болезненное желание шокировать (пытки! абьюз! инцест!), так и боязнь сделать при этом лишний шаг, перегнуть палку в ответственный момент. Тем временем и как провокация это в значительной степени passé: кого в 2026 году всерьез напугаешь «золотым дождем»?
История с видимым трудом запихнута в сюртук почти что традиционного байопика, который потом все равно, разумеется, предательски расползается по швам. Действие начинается в Ленинграде 1928 года, где ограничивается прогулкой героя возле Конюшенной площади среди крыс и авангарда, надолго перемещается в Харьков, потом оседает в Москве. Обозначены какие-то важные вехи жизни: арест, работа с Капицей, переименованным здесь в Крупицу (театральный режиссер Анатолий Васильев), неохотное участие в атомном проекте, болезнь и смерть.
Но Хржановский, как мы уже выяснили, выше исторической справки, и то, что происходит на экране, не про события, а про ощущения, идеи, атмосферу, про эпоху, которую так тщательно воссоздавали в первую очередь в Харькове. И тут есть два основных вектора. Один — животная жестокость (сотрудников НКВД, но не только), другой — животный секс, который занимает авторов даже сильнее. Также много собственно животных: свиньи, бегемот, те же крысы. Наверняка кто-то мечтал однажды увидеть оперного режиссера Дмитрия Чернякова или медиаменеджера Демьяна Кудрявцева с отрубленной бараньей головой. Герои регулярно начинают говорить про физику в философском, как правило, аспекте, но потом все равно сбиваются либо на зуботычины, либо на свободную любовь.
Диалоги в любом случае большой ценности не представляют: опора на импровизацию приводит к тому, что люди общаются не естественными, а наоборот, корявыми вымученными фразами (в субтитрах все это явно выигрывает). У Курентзиса еще и вечно каша во рту — в версии Хржановского физик резонно стал греком.
Играют все кто в лес, кто по дрова, в меру способностей, как правило, ограниченных.
Курентзис, классический актер-модель, в первой части фильма спасается харизмой. Художественно растрепанный, в модном красном пиджаке, он похож то ли на Роберта Смита, то ли на Эдварда Руки-ножницы, но по мере раскрепощения Дау его зажатость становится все более абсурдной.
В части декораций, костюмов, камеры (как известно, на «Дау» работали три больших европейских оператора, в том числе Лол Кроули, снимавший где-то родственного «Бруталиста») все это, безусловно, впечатляет, как и, например, подвиги кастинг-агентов, нашедших огромное количество гнусных рож. Массовка копошится в грязи, разбирает горы капусты, молотами разбивает зайцев на конвейере, карабкается — лучший образ фильма — в какую-то адскую башню. Дау с Крупицей беседуют то на огромной металлической сетке, то в месте, где все без объяснения стоят или движутся под углом в 45 градусов.
Однако главный трюк не работает: несмотря на то что все в кадре и за кадром носят аутентичные кальсоны 1930-х годов и спят друг с другом, мир не оживает — если на то пошло, он становится даже более выморочным. То же самое касается настоящих нацистов и гэбистов, с помощью которых Хржановский симулирует советский эксперимент (в том числе в научно-фантастическом ключе: ученые создают каких-то суперсолдат). Формально портрет гения, «Дау» главным образом оказывается энциклопедией человеческой низости и даже здесь рискует проиграть включенному в произвольное время телевизору.