В российский прокат выходит «Универсальный язык», это эклектичная канадская трагикомедия о Виннипеге, где все вдруг перешли на фарси, но понимают друг друга и без слов. Фильм фигурировал в лонг-листе международной номинации на «Оскар».
Тамара Ходова
Киножурналист, автор Forbes Russia
Ученик виннипегской школы Омид опаздывает на урок французского языка, потому что его очки украла индейка. Учитель не верит его оправданиям и распускает класс до тех пор, пока Омид (Собхан Джавади) не найдет очки и не прочитает, что написано на доске. Две подруги устраивают охоту на коварную индейку и очки, но натыкаются на 500 риалов, которые застыли под толстым слоем льда. Пока девочки пытаются извлечь деньги из-подо льда и купить Омиду новые очки, местный тургид Массуд (Пируз Немати) водит группы скучающих туристов по заснеженному Виннипегу, а грустный госслужащий Мэттью (Мэттью Ранкин, режиссер фильма) приезжает на малую родину из Квебека, чтобы навестить мать, которая начинает терять память.
«Универсальный язык» — второй полнометражный фильм канадского режиссера Ранкина, автора хоть и начинающего, но довольно известного и любимого на родине, номинанта и лауреата фестиваля в Торонто, а также Canadian Screen Awards, самой престижной кинонаграды в Канаде. Как большой поклонник канадской звезды Гая Мэддина, Ранкин начинал с похожего сюрреалистического мэш-апа — сатиры «Двадцатый век», завиральной биографии канадского премьер-министра Уильяма Лайона Маккензи Кинга (именно при нем страна стала полноценным независимым государством). Она сочетала элементы немецкого экспрессионизма, старомодных мелодрам 1940-х и военных пропагандистских фильмов. «Универсальный язык» снова погружает зрителя в канадскую специфику, но по стилю кардинально отличается от дебюта.
Здесь Ранкин значительно приглушает краски и интонацию, имитируя стиль Уэса Андерсона (планиметрическая композиция, превращающая объемную реальность в плоскую двухмерную картинку), Жака Тати (невозмутимая deadpan-комедия), Роя Андерссона (то же плюс взрыв угрюмой трехмерности: давящие полупустые комнаты-ловушки, в которых кряхтят угрюмые люди в костюмах) и постреволюционную иранскую новую волну (неореалистическая псевдонаивность и любовь к непрофессиональным актерам младшего школьного возраста); из кадров «Языка» можно буквально нарезать викторину «Угадай фильм-референс». Оператор Изабель Стащенко оформляет графичные серые громады зданий, бесконечные ряды однотипных жилых домов на фоне белого снега в педантичные общие планы. Единственные яркие пятна на фоне зимней белизны — шапки и шарфы местных жителей, укрывающихся от непогоды. Как и в «Двадцатом веке», за кадром постоянно воет метель.
Однако «Универсальный язык» не принадлежит ни прошлому, ни настоящему и разворачивается в нескольких временных отрезках сразу. Единственное, что определено в этом странном сонном фильме, — место действия. Режиссер снимает любовное признание родному Виннипегу, хоть он и предстает перед нами в самом необычном виде: в Канаде Ранкина все говорят на фарси, вместо кофеен укрываются в уютных чайных, а бледных канадцев заменяют кареглазые персы. При этом спокойствие визуального языка режиссер компенсирует саркастичной абсурдностью происходящего: в автобусах ездят индейки-чемпионки, местное кладбище ютится в маленьком пространстве между бесконечными шоссе, а еще в городе есть депозитарий, где хранятся исключительно носовые платки.
«Универсальный язык» становится необычной амальгамой, которая в итоге почему-то вызывает непреодолимое чувство чего-то родного и знакомого: та же бесконечная зима, грязный от машин снег и тоскливое карканье ворон. Несмотря на экзотичность обстановки, контекст картины понятен каждому, кто когда-либо возвращался из взрослой жизни в дом детства, где дорогие сердцу места отмечены не важными историческими событиями, а сентиментальностью незначительных эпизодов, которые под давлением времени приобретают особое значение.
Сам режиссер, исполнивший роль госслужащего, становится как бы гостем в родном городе, который изменился до неузнаваемости: в доме детства живут чужие люди, а мать путает его с другим мужчиной. Однако накрывающая героя тоска рассеивается под влиянием гостеприимства незнакомцев. Ранкину удается объединить необъединимое и создать уникальное пространство, где «здесь» одновременно и «там», прошлое и настоящее перемешались, а все люди вокруг — это ты сам. И несмотря на то, что латиница превратилась в арабскую вязь, герои существуют на другом уровне понимания и общаются на универсальном языке, в котором не нужны слова.