Материал не предназначен для читателей младше 18 лет.
В «Редакции Елены Шубиной» и Яндекс Книгах вышел новый роман Дарьи Промч «Мга». Он уже успел попасть в длинные списки двух главных российских премий — «Большая книга» и «Ясная Поляна» — и в бесчисленные рекомендации книжных блогеров. «Мга» напоминает одновременно «Кадавров» и «Петровых в гриппе». Роман получился пламенным: в нем описывается вымышленная Россия, охваченная пожарами, а на их тушение отправляют всех подряд, только огонь все не догорает, а чем ярче и ближе пламя, тем больше жители страны пытаются игнорировать его. Татьяна Худякова прочитала книгу и рассказывает, почему та заслуживает внимания.
Татьяна Худякова
Литературный обозреватель
Путь к тексту романа Дарьи Промч «Мга» пролегает через несколько препятствий, но преодолевшие их будут вознаграждены. Кого-то книга может отпугнуть уже на этапе названия, особенно в сочетании с псевдонимом авторки. Хотя оно вполне вписывается в некоторый тренд. За последнее время вышло множество книг с оригинальными до недоумения названиями: «Мга», «Всклянь», «Саспыга», «Крууга» и т. д. К тому же само это слово ничего сложного или страшного не означает — это всего лишь топоним, реально существующий поселок в Ленинградской области.
Перевернув книгу задней стороной, читатель столкнется со вторым испытанием — блёрбами от уважаемых литературных людей. «Это отчаянно важная и отважная книга про нас про всех», — пишет в своем отзыве на книгу писательница и преподавательница Creative Writing School Марина Степнова. Казалось бы, «важные книги про всех нас» вместе с разнообразными «готиками» и «хтонью» уже давно переехали куда-то в область анекдотов, но, оказывается, такие рекомендации все еще даются в неироническом ключе.
Далее — язык. В свое языковое пространство Дарья Промч вталкивает читателя с порога, буквально с первого же предложения. Это своего рода предупреждение: если не готовы распутывать эти барочные кружева, лучше не продолжать.
Автобус, как большая бедовая лодка, скользил мимо безлюдных заправок, узких гравиек, тут и там вплывающих в широкую главную дорогу, мимо черных от темноты вокруг деревьев, тянущих, как того требует жанр, жадные руки-ветви к свету.
Однако продолжить все же стоит, хотя читателя, привыкшего к обезжиренным текстам и четким формулировкам, может с непривычки слегка укачать. Дело в том, что Дарья Промч по первой профессии — поэт, что заметно даже невооруженным этим знанием взглядом: текст невероятно (если не сказать чрезмерно) цветист и перенасыщен метафорами. Некоторые предложения бьют очередями из эпитетов, иногда по три подряд: «Темнота была летняя, непроглядная, непреодолимая»; «силуэты выдуманных существ — горбатых гротескных великанов, круглых рыхлых карликов, спящих грифонов». Если перетерпеть эту качку первых страниц, дальше будет интереснее и легче.
Обратимся к сюжету «Мги». Первый и главный вопрос к нему меметичен: а что, так можно было? Экспозиция без лишних комментариев такая: главный герой по имени Игнат (тоже, как и Дарья Промч, поэт) едет на побывку домой из-за границы. Полгода назад страну (некую параллельную вымышленную Россию) охватили пожары, и мужчин дееспособного возраста мобилизовали в брандкоманды. Юный и тонкий Игнат, собиравшийся поступать в Литинститут, в страхе уехал в какую-то абстрактную европейскую страну, которую он в шутку называет Буржундия. Он работает там автослесарем, но в душе остается поэтом, а еще скучает по невесте и маме. Мама, собственно, и уговаривает Игната, успевшего стать на чужбине Игги, вернуться домой. Пожары закончились, говорит она, брандкоманды распустили, опасность миновала. Игги, конечно, чует подвох, но так измаялся вдали от дома, что сам обманываться рад.
Итак, он едет домой и в дороге знакомится с девушкой Яной, которую называет богиней Мги. Она представляет собой типичную Manic Pixie Dream Girl — популярный в кино и литературе архетип-штамп не такой, как все, девушки, которую герой не забудет никогда.
Пассажиры торопились скорее вернуться в тепло, и толпа разделила их. Яна уже поднялась на первую ступеньку автобуса, люди медленно струились внутрь, запотевшие окна то там, то здесь протирали любопытные ладошки. Она обернулась, снова оглядела его своим сосредоточенным хищным взглядом и сказала:
— Ибо в темноте — там длится то, что сорвалось при свете.
Яна стреляет сигарету, рассказывает, что едет хоронить отца, и невзначай цитирует не самые популярные строчки из Иосифа Бродского — конечно, Игги сразу влюбляется, позабыв свою невесту. Тут же выясняется, что пожары на родине не то чтобы не закончились, а в самом, простите за каламбур, разгаре.
— Летучая мышь, — сказал Игги. — Никогда не видел их столько.
Яна подождала, пока она опустится чуть ниже, и поймала ее. Та явно была больна — Игги не заметил ни одного признака сопротивления. Яна протянула ему раскрытую ладонь, по которой пласталась, словно ветошь, вытертая тряпочка, ее добыча. Игги тупо смотрел на ладонь и не знал, как проанализировать увиденное — не находил внутреннего ключа к изображению.
— Это не летучая мышь, Игги, — она выдохнула едкий сизый дым и сжала ладонь. — Это пепел.
Добраться до дома оказалось не так-то просто: электрички отменили, железнодорожное полотно выгорело. Новую знакомую встречает брат на «Ниве», и наш герой соглашается поехать к ним — передохнуть и помочь с похоронами. Эта первая остановка в новом безумном мире — своего рода тренировочная база для того, чтобы привыкнуть к местному воздуху, пропитанному продуктами горения и абсурдом на грани сумасшествия. Игги оказывается в бесконечном фильме «Горько!», если бы тот снимали в аду: чужие семейные драмы, мертвая свинья в коридоре, чужая воющая мать, поминки, на которых никто не помнит о покойнике, на которых не то празднуют, не то горюют. На фоне всего этого — любовные страсти, охватывающие их с Яной. Игги смотрит на происходящий сюр ошарашенным взглядом, но не слишком сопротивляется ему, соглашаясь быть в эпицентре постороннего ему бреда.
Читатель, вероятно, уже сложил об Игги свое неутешительное мнение — право решать, уступаемое кому угодно в какой угодно момент, право на самоопределение, осознаваемое проклятием, а не даром. Безвольный Николай с сыном-гемофилитиком на руках, подписывающий отречение. Жалкая пародия на самца, тонкая кость, фарфоровый лоб, плохая кровь. Задача любого самодостаточного автора — огорошить читателя, перевернуть его восприятие с ног на голову, столкнуть его с зеркалом, отражение в котором будет запредельно далеким от читательских предположений. Но одно дело самодостаточный автор, а другое — ваш, незначительно продвинувшийся по сравнению со своим героем, унаследовавший от него все то беспредметное и невнятное, что только может передать геном.
Время от времени Дарья Промч разрывает полотно текста и поворачивается лицом к читателю, язвительно комментируя происходящее. Сомнительный, несколько кокетливый прием может заставить читателя поморщиться от неловкости. Создается ощущение, что, ломая четвертую стену, Промч не только подчеркивает свое ироничное (по сути, самоироничное) отношение к главному герою, но и оправдывается за некоторые авторские решения. Причем не только перед читателем, но и перед своими персонажами.
Света злилась даже на автора, этого несчастного ненадежного рассказчика ее ненадежной истории. За то, что дал ей слово между делом, для гладкой смены декораций, когда вконец зашел в тупик — не раньше. За то, что даже для него она была всего лишь функцией, как и для Игната, к слову, как и для всех. Конченая неудачница.
Тем временем Игнат-Игги наконец добирается до родного дома, и все становится еще хуже. Валюта запрещена, зажигалки запрещены, хлеб выдается под роспись, слова, связанные с огнем (гарь, сажа, копоть) запрещены. Сам огонь при этом, разумеется, никуда не делся. Причем команды брандеров, ставшие чем-то вроде ОПГ, не столько борются с ним, сколько еще больше разжигают. В этой распадающейся на лоскуты ткани реальности семья Игги, как и все остальные, пытается просто жить свою обычную жизнь, выбрав в качестве стратегии полный отказ эту самую реальность принимать. Да и вообще замечать. Праздник по случаю возвращения Игги почти не отличается от поминок, где он недавно побывал: все тот же зашкаливающий абсурд, неуместное веселье и даже внезапное танго, которое начинают танцевать посреди квартиры гости — одна из самых впечатляющих и смешных сцен в книге.
Любимая мама Игги, которая выглядит, говорит и пахнет, кажется, как и прежде, занимается тем, что на языке современной психологии называется газлайтингом. Она не то делает вид, не то правда не понимает ни вопросов Игги, ни того, что происходит вокруг.
Это ночной кошмар ребенка: привычный мир, родительский дом и значимые взрослые не те, чем кажутся.
Они морочат голову, притворяются, путают, обманывают и, в конце концов, предают. Игги пытается выдернуть мать из морока, но терпит поражение — в нем, кажется увязло все.
Здесь уже привыкшим к мельканию метафор и эпитетов глазом можно разглядеть то, зачем автору понадобились столь яркие краски для описания мира Мги. Мы видим его как горячечный сон юного поэта — где-то наивного, восторженного, влюбленного, по сути, вчерашнего ребенка, оказавшегося на выжженной родной земле среди любимых людей, надышавшихся угарным газом. И в этом королевстве кривых зеркал страшного и смешного примерно поровну.
«Мга» Дарьи Промч очень литературоцентрична. Игги — немножко Одиссей, застрявший по дороге домой у нимфы Каллипсо, немножко капитан Иванов из платоновского «Возвращения», немножко температурящий Петров из сальниковских «Петровых в гриппе». Он, будучи поэтом, не просто постоянно цитирует, он думает стихотворными строчками (из Бродского, из Маяковского), спрятанными в ткани всего текста, — явные пасхалки-подмигивания писательницы внимательным читателям и ее же легкий стеб над своим героем. Искаженный абсурдом мир Мги — привет антиутопистам XX века и Алексею Поляринову из XXI века. К его роману «Кадавры» отсылает, помимо прочего, эпизод с «Нивой». Причем у Промч, в отличие от Поляринова, советская машина описана со всей тщательностью и большим знанием предмета.
Понятно, что ничего хорошего от финала такой истории ждать не приходится. Бороться с абсурдом нельзя закончить — можно только прекратить. Однако Дарья Промч все же оставляет если не огонек, то легкий свет надежды, дописывая второй финал — нулевую главу «Мги». Новый Игги, названный в честь отца (Игнат не случайно переводится с латыни как «пламенный»), отправляется на этот свет со стихотворением в руках. Во Мге, похоже, ничего не изменилось, но жизнь во всех смыслах слова продолжается.
