Подожги свой ад
Тридцатилетний Селим возвращается из Стамбула в родной Измир, где его, кажется, не ждёт даже мать. Вскоре в заливе загорается танкер и город начинает пустеть. Многие догадываются, что вонь появилась не от пожара, то и дело повторяя: «Это не гарь, это что-то другое». Селим не носит респиратор и то ли свыкается с запахом, то ли отказывается впускать в себя гниль окружающего мира. Он идёт вдоль берега, проваливается в грязь и просыпается в больнице, спасённый загадочным приятелем.
«Залив» — максимально тенденциозный, но ладный европейский фильм. Эмре Йексан в своей первой работе высказал всё, чего от него ждали как от турка, долго жившего в Европе. Фоновый слой фильма — социально-экономический, можно сказать, классовый. Художественный слой — картина, каждый кадр которой можно повесить на стену. Работа собрана, как конструктор, из узнаваемых современных концептов, но главное — она на всём хронометраже выдерживает и жанр, и темп. Здесь обыгрываются два библейских мотива: возвращение в начале фильма и восхождение на «голгофу» в конце. Причём, возвращение происходит сначала в родной город, в семью, потом к прошлому — через вещи и бывшую девушку, и всё это неудачно — и наконец, к себе.
Одна из граней освобождения выражена через «цербера», сторожащего вещи, которые Селим привёз с собой из прошлой жизни. Экзистенциалистская по сути идея внутреннего ада нашла здесь выражение в виде ада материального. Болото в углах опустевшей комнаты склада — клейкая паста бытия — ад в других; но тошнота в герое долго не держалась: его вырвало и он перестал чувствовать запах, от которого все бегут, и чужая гниль его больше не заденет. 1:0, Жан-Поль.
Надо сказать, что вся турецкая творческая интеллигенция глубоко контровая, а при наличии цензуры это идеальная среда для вдумчивого творчества. Символизм запаха — политический, и автор этого не скрывает; отказ героя от сопротивления выражает идею внутренней эмиграции, популярную, кажется, во всех оппозиционных кругах в мире. Режиссёр, являя пассивного, но незлобивого героя на острие конфликта разложения и чистоты, постоянно показывает рядом с ним детей: только с ними он оживает и улыбается. И чем ближе Селим к обнулению себя, тем больше времени он проводит с детьми и тем больше становится на них похож.
Второй по значимости герой, чистильщик Джихан, скроен из трёх образов, один из которых вывернут наизнанку: сталкер-преследователь, сталкер-проводник и косноязычный «вергилий». Он провожает героя до нужного круга ада и изчезает из его жизни, причём, пути назад для Селима оказываются перекрыты: так нам сообщают, что назначение проводника выполнено.
Видимо оттого, что фильм автобиографичен, режиссёр будто сам присутствует в кадре, постоянно напоминая о себе своими находками. Это не даёт утонуть в фильме, держит внимание на поверхности. Здесь в каждой сцене можно наблюдать след авторской мысли: игры со светом, огнём и иностранными словами, положение тел в постели, назойливый звук вытяжки, отстранённая фигура матери в противогазе, подножка от полицейского, смеющиеся вместе с Селимом птицы. Катарсис от Эмре Йексана вышел прямой, как палка: костёр, наказание, боль и, наконец, очищающий смех под душем. Возврат к себе и людям передан через звук: пустая улица резко наполняется людским говором и Селим своим восхождением открывает поток. Замысел Йексана был гораздо депрессивнее, но иногда вещи пишут себя сами. В «Заливе» автору приходится дать надежду и герою, и себе, и зрителю.