всё о любом фильме:

orchideya > Рецензии

 

Рецензии в цифрах
всего рецензий81
суммарный рейтинг2667 / 1369
первая22 сентября 2009
последняя11 августа 2015
в среднем в месяц2
Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Все рецензии (81)

Там, вдали от обезумевшей толпы все по расписанию. Под лиричный музыкальный ручеек возникает профиль образованной и трудолюбивой мисс Эвердин. Затемнение. Затем его анфас в неизбежном нимбе из соломенной шляпы — не шибко образованного, но тоже весьма трудолюбивого мистера Оука. Затемнение. Торжественная передача ускользнувшего шарфа на ядрено буколических просторах вымышленного Уэссекса пробудила дремавшие чувства, которые по джейностиновской инерции обещают хлыстать из глаз, рта и остальных щелей до тех самых пор, пока не пойдут долгожданные титры и замученный зритель не сможет расслабить задеревеневшие в сентиментальной патоке извилины головного мозга. А пока мисс элегантным движением руки надаивает стакан молока и затем в прелестной задумчивости вытирает руки о замшевый бок коровки, он тренируется в воспитании на овцах и собаках, лелея рожденных в грезах отпрысков, пианино, парниковую раму для огурцов и спокойную старость. Но не тут-то было: заманчивой идиллии из цветов и детей, а также совмещенных пастбищ предприимчивая мисс предпочла men`s world и лопатой гребет деньги, аплодисменты и неиссякаемое восхищение, де как ловко и беспристрастно она САМА моет баранов и сбывает семена на посев, тем самым не только не раздражая чувства и чувствительность ревнивых плантаторов, но еще больше возбуждая их желание заиметь такую самостоятельную леди в дополнение к подписке на «Приусадебное хозяйство» взамен на неограниченный доступ к теплицам, редким породам свиней и пианино. «Опять пианино? Да на кой черт оно мне сдалось вместе с этими вашими двуколками и детьми, мне надо еще сено на зиму заготовить и прочистить дымоход!» — негодует про себя мисс Эвердин, зардевшись и отказывая очередному красавцу-кавалеру.

Роман с недвижимостью, стадо в тысячу голов вместо букетов роз да пламенный калькулятор заместо сердца — тема сильной и независимой женщины, подметающей кринолином пыль грядок и истории, была, пожалуй, слишком широко раскрыта, но не переплюнута со времен Унесенных ветром, как и поныне в кино мусолятся вопросы управления собственным бизнесом и успешного менеджмента френдзоны. Мужчины как источник надежности, достатка, детей и пианин — смысла и оправдания женского существования, в конце концов, больше не нужны, и об этом осмелился пофантазировать Томас Харди еще в конце 19 в., противопоставив героиню — своенравную молодую девицу архаичным социальным шаблонам того времени. Конечно, такой жизненный сценарий тогда ошеломил многих, но сейчас он видится особо актуальным и остро-популярным, находя одобрение как в гордом лагере феминисток, так и у простых женщин — деловых, разборчивых, одиноких — ой, то есть самодостаточных. И в книжную структуру внесли кое-какие коррективы, дабы в современном ключе сжать-упростить реверансы, побыстрее-позрелищнее, с лихвой компенсируя богатыми запасами костюмов из музейных кладовых. При такой модернизации от произведения остался практически один хронологический остов с грубо начерканными героями, соскользнувшими по событийным вехам-ребрам прямиком в ожидаемый хэппи-энд. То есть, даже у зрителя, даже не нюхавшего страницы этого романа, сложится впечатление спешки, ведь персонажи при всей своей сложности и неоднозначности тут сразу скучно делятся на плохих и хороших с соответствующей кармой — что ущербно для зрительского интереса, когда о мотивах поступков приходится высокоинтеллектуально гадать там же продемонстрированным способом — швырнуть книгу в потолок и проследить, раскроется ли она или упадет сложенной на ваш черепок.

Особенно это касается мисс Эвердин; ее замечательно сыграла свежая, энергичная, как напряженная жила, Кэри Маллиган со всеми оттенками ее реинкарнаций из Воспитания чувств, Гэтсби и Стыда. Но при недостаточно деликатной прорисовке внутреннего мира ее способ жизни выглядит неоднозначым, и кажется, что в принятии решений она руководствуется не чувством свободы, а просто несносным характером упертой вертихвостки. Вдоволь наигравшись в «нехочу-небуду», прелестная динамщица все-таки расплела свои косы для мимо проезжавшего бравого солдата, который вместо прагматичности и пианино нагло предложил сразу в кусты, предварительно помахав саблей и усами, чем окончательно сразил наповал. И если ролевые игры с мужчиной в форме — все, что требовалось взрослой и состоятельной женщине под предлогом поиска настоящей любви, то доверие к героине, сценарию, фильму съежилось на глазах до размера и веса покетбука для одиноких женщин бальзаковского возраста. И вся самодостаточность и актуальность концепции обращается пшиком, когда ключом к сердцу женщины оказывается умелая прочистка труб, деликатно именуемая «переменой чувств» со всеми сопутствующими «эта огромная ошибка» и «о, как я была слепа».

И кровавыми буквами встает перед глазами вопрос — а не обезумел ли сам Винтенберг, дерзко нарушая план канала BBC по штамповке костюмированных мелодрам викторианских и прочих эпох? Что это, тонкий датский юмор, сарказм толщиной в масло на хлебце анорексика или простодушная экранизация со всеми вытекающими отсюда медовыми пастухами, рассветами и гусями в высоком разрешении? О, прекрасная его Охота, в инее и со привкусом железа или слез залпом выстрелила в чувствительного зрителя, расправившись так мощно с темой героя-изгоя. Так что же помешало сыграть на социальных противоречиях того времени, благо Харди славится живописанием крестьянской среды? Что помешало облагородить ту самую индивидуальность и поиски принца на белой телеге, не впадая в банальное перечисление трофеев подобно Каравану историй? Так ли хорошо вдали от обезумевшей толпы? И вообще, обезумевшая она или просто притворяется, чтобы эта сахарная условность имела право на существование и принесла радость хоть какому-нибудь дорвавшемуся диабетику. Ну или просто я «клинический идиот», помешанный на риторических вопросах.

6 из 10

11 августа 2015 | 22:08

Выстрел, второй. Бесхитростно начинает свой триллер Брайан де Пальма — по сути, неправильно начинает, убивая главного героя и переворачивая вверх тормашками окружающий мир — всхлипывающую леди с золотыми кудрями, нахмурившегося доктора и любопытствующих прохожих. Мы уже знаем финал. И почему же мы продолжаем смотреть? Быть может, из-за соколиной красоты лица Аль Пачино, из-за его сипловатого, бархатно-утробного голоса, втирающего свою жизненную правду — правду освобожденного убийцы и поставщика наркотиков — очкастому господину судье и нам, присяжным заседателям. А может, из-за Шона Пенна, который в крутозавитом парике тезки-барашка алчным волком выгрызает в многоцветной гангстерской свалке Нью-Йорка авеню для своего вышедшего на волю авторитетного друга, естественно, не забывая и о своих интересах. Наверное, из-за неуемного желторотика Джона Легуизамо тоже, как и ради Вигго Мортенсена в инвалидном кресле и подгузниках, которые только кажутся слабаками для ответственного груза креста антагониста. Мир Карлито Бриганте богат не только занятными персонами — он блестит золотыми цепями и оправами, он отражается на гладких, слегка припудренных кокаином женских бедрах, виляет в ритме румбы до головокружения, скрывается в вонючем сигаретном дыму и появляется уже с пистолетом и брызгами крови. Но это все на обочине, которую брезгливо игнорирует Карло, по прямой следуя своим благим намерениям бросить криминал и заняться спокойной торговлей машинами; ведет его к счастью светлый ангел Гейл, балерина со старомодными сережками и прической 20-х, видение из иного мира — более чистого и светлого, не замаранного даже сальной работой стриптизерши в местном клубе. Но что и следовало ожидать, не к раю в шалаше приведет их эта дорога, этот путь Карлито — путь мужчины, жесткого и циничного, но уставшего отряхиваться от грязи и остатков былого величия, которые уж точно не позволят вознестись на небеса, даже на те, у которых неоновая вывеска и искусственные пальмы в кадках.

Знакомая до боли история о жестокости правил выживания в царстве человека, где сильнейший (читай — подлейший) бьет честного, где выше гуманности становятся животные инстинкты власти и их подножный корм из денежной зелени. Но та искусность, с которой она поставлена и разыграна, делает «Путь Карлито» одним из лучших фильмов де Пальмы, серебряным отголоском-двойником «Лица со шрамом». Конечно, за весь период своей творческой деятельности режиссер успел прокатиться почти что на всех аттракционах кинопроизводства, но поныне личность его, как и Пачино, намертво зацепилась за гангстерский жанр, где он и преуспел, качественно обогащая интересными находками и идеями монотонную пальбу и предсказуемый драматизм. Динамичность и ловкость камеры не позволяют заскучать: кажется, оператор перецитировал всех и вся, показывая события то с самого потолка, то с вертолета, то тревожно наскакивая на разъяренное лицо в стиле индийского кино, то нежно кружась вокруг обнявшихся героев. И при всей узнаваемости и даже банальности приемов «Путь Карлито» нельзя не назвать фильмом высококачественной пробы, со всем сопутствующим багажом из культовых песен, известных цитат, угрюмого бандитского юмора и блестяще поставленных сцен перестрелок и преследований. И пусть даже не интригой, но реализацией он завоевывает зрительское уважение, оживая в безупречной игре актеров, которых, как старых добрых друзей, всегда приятно видеть. Хоть и не прошедшее испытание престижными наградами, в меру перченое грязным словцом и обнаженным телом, стильное для своей эпохи 90-х, но не старомодное, очень напоминающее «Таксиста» Скорцезе, кино пропитано духом одиночества, рефлексии и душком большого, но тесного города. Кино, где мужчины решают, а женщины вдохновляют, а самые важные шаги даются с огромным трудом, ведь из прошлого, как из застывающего цемента, вытащить ноги весьма и весьма сложно.

8 из 10

14 июня 2015 | 12:56

Неторопливо и вальяжно, как жучок по руке, ползет время по асфальтовой аллее дремлющего американского пригорода — по тени от деревьев, мимо одинаковых домов, стриженых газонов и бассейнов. В одной из таких пластиковых заводей плещется юная нимфа Джей, томясь в предвкушении встречи с новым парнем. В ласковом свете лилий-светильников своего маленького будуара Джей поправляет розовое платье, надевает детское ожерелье из ракушек каури. И нет серьезнее проблем, кроме того, что соседский мальчишка подглядывает за ней в саду или мама может застукать за сигаретой. Позже вечером, растянувшись на гладком сиденье его кадиллака, она вспоминает, как наивно мечтала о том, чтобы повзрослеть — ходить на свидания, путешествовать с друзьями. И тут начинается: хочешь — получи катание привязанной к креслу, встречи с голыми призраками, бесконечные бега в неизвестном направлении. После таких свиданий в животе по ощущениям должны быть не бабочки, а глисты. Или Чужой.

Митчелл прилежно следует канонам молодежных фильмов ужасов: много молодых и красивых тел, медленное нагнетание саспенса и затем с места в карьер по сигналу «некогда объяснять, садись в машину и поехали». Действительно, происхождение и причина агрессии загадочного Оно останется неизвестными, но ведь чем меньше мы знаем, тем больше боимся. Передавшись однажды, Оно будет молчаливо преследовать в воплощении разных людей, стучать в двери, ломать двери, неумолимо настигая даже в собственной спальне, даже под накрытым одеялом, пока не передашь его кому-то еще вместе с инструкциями о выживании, иначе Оно будет убивать в обратном порядке и доберется до каждого недобросовестного. Недосказанность не порок, а преимущество: многоликое нечто можно толковать, как душе угодно. Оно — это паранойя с индивидуальным подходом и клаустрофобией в придачу, бренчащая и скрипящая по нервам ошеломительным саундом от Disasterpeace, усугубляемая круговыми панорамами недремлющей камеры. Оно — это ответственность, как ни банально, за выбор и отношение к партнерам, ошибка в которых не даст забыться, будет преследовать все время и даже может стоить жизни.

Но интереснее всего то, что Оно — это время, от которого не укрытия не найти и не пощады не ожидать. It follows — леденящая кровь метафора взросления, хладнокровные Девственницы-самоубийцы в раскадровке от самого Чарльза Бёрнса (чей культовый комикс Black Hole наверняка сильно впечатлил режиссера). Юность ускользает от молодежи, спешащей перейти на сторону взрослых, и Митчелл ненавязчиво так запечатлевает эти золотые мгновения беззаботного ничегонеделания, таким образом связывая между собой крайне напряженные моменты не только в плане равномерного развития нарратива, но и с эмоциональной точки зрения. Внимательность и даже душевность, с которыми режиссер рассказывает историю главной героини (а не просто вводит ее в действие как бегущую и орущую жертву с буферами), ошибочно воспринимается за хипстерство и на самом деле ближе к Софии Копполе, чем, скажем, к тому же модному-перспективному Таю Уэсту. Подростковые маячки-ориентиры присутствуют почти что в каждой сцене — в долгом обряде купания в том же бассейне, на крыльце за игрой в Old maid (подкол от автора), в воспоминаниях о первых поцелуях, в полусонном просмотре древних черно-белых фильмов, реплики и события коих любопытно отзеркаливают актуальные действия героев; одна из подруг, похожая на Велму из Скуби-Ду, постоянно читает Достоевского на розовой ракушке-читалке и так же цитирует его, как весталка, к месту; и даже дерганная музыка за кадром лирично смягчается, когда наступает передышка и загнанному молодняку предоставляется возможность осмыслить свое бегство. Не зря же тот незадачливый любовник Джей признался, что хотел бы быть на месте ребенка — «это ж круто, вся жизнь впереди», и потому спрятался от проклятия у мамы. К несчастью, даже дома стены не помогают, а предательски выдают.

«Суть не в том, что мы повзрослели, а в свободе. И вот мы взрослые, но черт возьми, куда же ехать?» Стали ли друзья Джей и она сама заложниками собственной инфантильности или скорее, обстоятельств, заставляющих резко повзрослеть и серьезно отнестись к родителям, к соседскому парнишке и, в конце концов, к себе? При всей спорности такого вот психологического аспекта, который неожиданно выскакивает из-за угла вместе с призраком, It follows остается, в первую очередь, отличным, выверенным, весьма занимательным и достаточно оригинальным образцом фильма ужасов, за которым не жаль провести пятничный вечер (для особо впечатлительных — и ночь).

9 из 10

27 мая 2015 | 10:49

Сердце — кулак, залитый кровью. Гонг. Сегодня по углам ринга — четверо совершенно разных людей: грубовато-чувственный врач-дерматолог Ларри, интеллигентный сочинитель некрологов и любитель сэндвичей без корок Дэн, прагматичный фотограф Анна и хрупкая танцовщица стриптиза Элис. Каждый готов дать хук левой и отбить от себя пылающий комок нервов, ревности и вожделения, который упруго отскакивает от одного к другому до тех пор, пока не пробьет брешь в туго натянутых канатах и не выпустит кого-нибудь на волю из этого проклятого поля боя.

«Близость» — изначально пьеса и только затем уже сценарий; комфорт восприятия — как визуального, так и психологического пожертвован в дидактических целях, дабы зритель сам со/воображал, взывая ко всему своему опыту по части отношений. В ней все некрасиво, запутанно и неудобно, но плодом фантазии ее сложно обозвать. Сперва сюжет романтично вильнул — блеклая толпа, вдруг глаза в глаза, рыцарь увозит принцессу на железном коне общественного пользования, и нескоро будет саднить сердце — пока только разбитые коленки. Но тут же, умолчав о n-ном количестве месяцев идиллии, измена разбивает пару об острую кромку циничной реальности, в словаре которой нет слова «любовь», но есть «обладание». Секс остается за кадром, но атмосфера ощутимо звенит вульгарностью, брутальностью, зрелостью и даже перезрелостью. Диалоги бестактно попадают в такт — примитивные глупости и язвительные оскорбления, бесцеремонное ковыряние чужой души в исполнении отталкивающих, посредственных анти-героев, до коих блестяще унизились прекрасные актеры — Оуэн, Лоу, Робертс, Портман. И вроде бы зажата в сердце-кулаке та мифическая близость — близость духовная, ошибочно воспринимаемая за физическую. Ее не отыщешь жадным взглядом в потайных прелестях приватного танца в стрип-клубе, как не наберешь на клавиатуре в анонимном секс-чате и не выпытаешь со скабрезными подробностями у изменившей жены. В результате, казалось бы, невинного поиска настоящего, чистого чувства рождается чудовищный, разрушительный импульс — в своём роде отрезвляющий феномен обреченности на провал любых, даже самых гармоничных отношений. Следить за этим неприятно и слушать больно, но неотвратимо тянет, как притягивает запертая дверь, за которой — ты точно знаешь — живет мерзкий монстр, которого пора бы разоблачить, ибо давно уже не дети и не верим в сказки.

Так что же там, за плотно закрытыми дверьми, за широко закрытыми глазами? Как Содерберг и Кубрик ранее, так Николс в продолжение своих предыдущих работы внимательно пальпирует конфликт взаимоотношений между мужчиной и женщиной, только у него этот конфликт не в богемном бархатном платье со званного вечера, а в замызганном докторском халате. И конечный диагноз сух, строг и неутешителен. Главная заповедь — лги ближнему своему, как самому себе. Именно в лжи, как ни странно, с болью и угнетенностью рождается правда об отношениях; только на базе лжи и трусливого компромисса сохранилась одна пара, а так называемая «любовь с первого взгляда» — не отрывая глаз друг от друга, по завету трубадура Дэмиена Райса — разбежалась по разным частям света. Потому что убивает не быт, не измена, а та самая близость. Ведь чем дальше, тем мы дороже; чем равнодушнее, тем привлекательнее. Только когда мы незнакомцы, то по-настоящему близки. Проклятый парадокс.

8 из 10

18 мая 2015 | 23:47

Хорошо быть Гослингом. Сначала ты молод и красив, лицедействуешь в кино, а затем — и сам управляешь лицедейством со стороны. Как говорится, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало да в политику не лезло. Некоторым актерам — Иствуду, Кане, Франко, в конце концов, — повезло открыть в себе подлинный талант; но похоже, что Гослинг (как и Джоли, кстати) сумел отрыть лишь то, что сам заранее втихую закопал. Предупреждая лавину критики, Райан успел заранее подстелить себе соломки в интернет-пространстве, заявив, что снимает именно тот фильм, который захотел бы сам посмотреть. Пока разбухали очереди на показ Lost River в Канн, таинственный дебют (заметьте, частый спутник златолаврового «лауреат») обрастал завышенными ожиданиями и в результате с буканьем рассыпался в клочки негативных отзывов — достаточно вялых, ибо киноведам даже нечем было поживиться, кроме как пожурить новоиспеченного режиссера за неприкрытый плагиат старших коллег по цеху. В общем, громкий, гулкий и довольно-таки неприятный пшик.

И с этим не поспоришь: Lost River — не что иное, как tumblr-лента с беззастенчиво стянутыми и тщательно подогнанными эффектными гифками, скринами и крупными планами (слава Богу, обошлось без громких слов), сдобренными львиной долей хипстерской музыки. Последний город на Земле, провожающие в глубь реки загорающиеся фонари, затонувший парк развлечений с динозаврами и джунгли вперемешку с граффити. Горит дом, горит велосипед, горят пятки у всех, кто стремится покинуть этот край — почти у всех. Такси едет по Маллхоланд драйв и подъезжает к оскаленным дверям а-ля дель Торо, куда эффектно «безумная» Хендрикс входит, спеша на деловой ужин с ходячим кошельком. И пока смертельно красивая Мендес рвет жилы, прокачивая местный Силенсио до нового уровня, Кристина спасает крохи своей по-маликовски семейной идиллии — двоих сыновей, один из которых таскает медные трубы с территории местного заводного апельсина в диско-рубахе и любит безымянную девчонку с гаррипотеровской крысой Ником.

Чудной, нестройный, оскалившийся развалинами — этот мир из ниоткуда и в никуда собран из узнаваемых деталей, которые, как в шарманке, крючочками задиристо и нарочно задевают зрительский ассоциативный ряд, лишь бы не оставить равнодушным. Это не фильм, но и не клип, а скорее, сон — для кого-то кошмар, для кого-то — фантазия, без начала и конца. Но… почему бы и нет? Если подражаешь лучшим колдунам виженари арта (тут нарочитый поклон (или подкол?) в сторону Линча, Рефна, Малика, Ноэ, Кар-Вая и бог простит еще кого) и делаешь это недурственно, ковыряешься потихоньку в песочнице и строишь волшебные замки себе на потеху — уай нот? Жанр фантастики не против фривольностей как в визуальном, так и нарративном плане и позволяет новичку как следует разогнаться перед взлетом, лишь бы потом носом не прочертить взлетную полосу. Да, что касается структуры, четкости авторской мысли, логичности, в конце концов, — здесь этого Гослинг наплакал (а судя по Драйву, он этого не практикует). Как луч прожектора, он бесцельно и самовлюбленно слоняется по закоулкам своего воображения, выхватывая то одно, то другое, не договаривая и не показывая до конца — то ли лень, то ли отвлекся. Но как ощущение, как всполох — это как минимум необычно, некомфортно, зудит и хочется еще. Не фрик и не гик, а просто weird со всеми его семантическими оттенками от «нелепый» до «фантастический». Несуразный, неритмичный и при этом атмосферный, кокетливо позирующий для зрителя каждым гладким боком, удачным кадром, фильм пленяет и героями, о которых так мало известно. Экспрессии, существующей между Хендрикс, Мендес и банкиром, Костлявым, Крыской и Бычком достаточно, чтобы подавить чувство неловкости от вторичности и недосказанности и зажечь на краткое мгновение этот синтезированный из огня, воды и неоновой кислоты мир, затмевая собой реальность. Заставить забыться — для первого раза это неплохо, очень даже.

И все-таки хорошо быть Гослингом. Как в кино, надел себе пластиковые доспехи и твори всякую фигню, которая вдруг получается не самого худшего качества — стильно, слоу-мо и под Chromatics. Привлекательно-отталкивающий эксперимент, красиво сервированный легальный трип, который не всякий поймать сможет, но если улетит, так высоко и надолго. А если серьезно, это просто грамотный рекламный проспект самого себя, портфолио с широким спектром предложений — мол, смотрите, какой я швец/жнец/на дуде игрец, хватайте и наполняйте смыслом. И снизу припечатано мелким шрифтом: ищу работу. Быстро, недорого, претенциозно.

21 апреля 2015 | 08:21

Прощай, речь. Жгучей слюной скопилась она в кончиках пальцев, что экстатично, ошпаренно взбивают воздух в неуемной жажде выразить каждый нюанс сочетания букв, слов, фраз. Эти энергичные жесты кажутся мощнее всех вместе взятых пинков, толчков и оплеух, на которые не скупятся особи этого Племени. У них свои интернатские джунгли, за стены которых они опасливо выбегают и куда организованно стекаются, закрыв за собой дверь на замок, ибо каждый — зубастое колесико этой чудовищной машины-микромира, вне которой существование даже не обсуждается. Охота на припозднившегося прохожего, маневры за гаражи и строжайшая иерархия, где слабый питается харчками, а сильный — сворованным шампанским. Тут есть и наглый вожак, и самки, что в коммунистическом порядке раздвигают щуплые ляжки. Первый собственнолапно сколоченный молот обрушится на голову замешкавшегося учителя, пока покосившийся набок мерзко-сизый Ситроен, Эребова упряжка, развозит по практическим занятиям товар, обреченный на путанский экспорт в романскую лакшери. Прибьешься к их берегу — они выловят, примнут лапой, проверяя потроха на тонкость, и втиснут в нужную ячейку. Попробуй дернуться, но все в западне: и ты, юный, славный сердцем Ромео, и она, твоя Джульетта в денимном мини. И никому ведь не расскажешь, хоть кисти рук вывихни: сверху припечатало задом сытое начальство, только что чмокнувшее в светлую макушку глухонемого первоклашку с букетов угнетенных первым сентября астр.

Собственно, подобный видеоряд мог бы быть на той кассете Самары, после просмотра которой самого тянет нырнуть в колодец и безо всяких телефонных напоминаний. И дело не в эффектном садизме школьной субординации — Гай Германику уже жевали-переживали, спасибо. Здесь на экране люди — они одеты, они внимают про Евросоюз на уроке географии и смирно стоят на школьной линейке. Но вот звенит звонок — для глухонемых это мигание зарешеченной лампы, и звери распускаются цветами зла, привычно раскручивая рутинные жернова криминала в зудящей тишине. Класс коррекции и неприглядный быт инвалидов — по ту сторону цивилизации, прошлогодний сеанс, а это архаика, коллективное бессознательное, инстинктивное, первородное, ожившая инсталляция из Дарвиновского музея, только в абибасе вместо шерсти и шкурок. Они — другой вид, они чужы и чужды нам; рассматривая их сквозь прутья решетки и разгадывая их странный язык, ты вдруг проваливаешься к ним в пещеру, и с твоей гуманностью, высокоморальностью и эстетикой пощады не жди. В неторопливом течении сцен рэкетира в туалетах, мордобоев в подворотнях, по-мясницки хладнокровного выскабливания матки на краешке холодной ванны режиссер вставляет распорки в глаза и просто оставляет корячиться от невозможности оторваться от экрана. Он молча терроризирует этим племенем — шумно жестикулирующим, глухим к мольбам, немым к просьбам и, может даже, слепым к тому, чью морду они сейчас квасят битой — своего или чужого. Впору припомнить триерову догматичную тряску-свистопляску о заигравшихся фриках, тоже эксперимент, но здесь в «Племени» операторская работа чрезвычайно стильная, аккуратная и бездушная. Ты не участвуешь, ты наблюдаешь, как на сафари: идеально выверенные кадры держат особей на расстоянии, не выпуская из виду их руки, как готовые пырнуть ножи; словно животных, запирают их между стенами коридора, между кузовами фур, отопительными трубами. И даже с высоты своего цивилизованного созерцания сложно с налету сказать, о чем этот первый полнометражный манифест Мирослава Слабошпицкого. Про любовь и ненависть в Львовегасе? Допустимо, но не самоцель. О социально-политической ситуации на Украине? За уши притянуто. Очевиден упрёк в порочности системы, которую невозможно разворошить изнутри, не хлебнув горя-дерьма и сохранив огонек здравой индивидуальности, так сказать, жестяная иллюстрация аристотелевского «общественного животного». Это фильм ужасов, вязкая топь молчания и действия, где привычно включаемая эмпатия становится электрическим стулом, сайлент хилл с рефреном сонного бессилия вместо воздушной тревоги. Но сквозь омерзение и тошноту, кажется, пробивается новый киноязык, хлещущий наотмашь по зрительному нерву без какого-либо привычного воздействия через медовую жалобность саундтрека или софизм тщательно выверенных диалогов. Это свежее слово, и не в социальной проблематике, а в искусстве, обильно политое чернухой для большего аппетита и скорейшего усвоения. Но боже упаси потерять бдительность, ведь в любой момент грузовик может дать задний ход и запросто задавить, несмотря на затихающие хлопки ладонями по бамперу.

26 марта 2015 | 00:37

Ты будешь меня любить, если я не заплачу за ужин? Сними туфли, выходи на улицу, а я пойду следом. Официант все еще бежит за нами? Больше нет. Утонувшая в вечере трава, утонувшие в ней двое. Рыжие волны, цветочное платье, коленки в синяках, горячая кровь приливает к губам, что беззвучно скажут нужные слова. Пощади — у меня всего лишь одно сердце. Одно сердце на двоих. Конор и Элеанор нашли себя друг в друге — в уютной крепости ординарной жизни, в небольшой квартирке, в скромном ресторанном бизнесе, в родительском счастье — чуть было. Утонувшая в заливе — почти, утонувший в горе — насовсем: потеря ребенка — его волосы, ее глаза — и больше ничего не держит их вместе. И как не лови воздух руками, не ухватишь за ниточку, не процедишь сетью, не поймаешь больше ее. Не вернешь былое, как ни выуживай из памяти, ни воскрешай в той же машине, под ту немодную песню — оно исчезло. Она исчезла, словно светлячок чиркнул о тьму ночи и потух. И не вернуться больше на привычную орбиту быта, как того желал он — каждый притянулся обратно к семьям, стал спутником вокруг родительского дома. Ведь уже взрослые, но вопрошают — научи, как жить, что делать. Каждый отцвел, опустел, и сил хватило только на то, чтобы спроецировать в будущее судьбы своих родителей. Он следом за отцом влез в презираемый, но хорошо подогнанный дорогой костюм владельца модного ресторана. Она под корень остригла солнечные кудри, напустила тень на веки и по зову материнской вздорной крови отправилась в Париж продолжать изучать психологию по стопам папы. Жизнь сломала им хребет, да срастила криво; сложно будет снова найти точки соприкосновения друг с другом, когда каждая попытка царапает незаживающие раны.

Нед Бенсон сумел особенно показать сложную магию таких обыденных вещей, как взаимоотношения двоих. Наверное, честность — его кредо; ведь если в любовной истории участвуют двое, то должна быть не одна перспектива, но две ипостаси, каждая преломляет одно и тоже событие под разным углом точки зрения. Герои проживают любовь и боль вместе, но по-разному; и то, что лента сосредоточилась больше на тягучей тяжести разлуки, нежели чем на редких, но ослепляющих счастьем флэшбеках, только подчеркивает субъективность и подчас слепую ошибочность восприятия. И грустно, что прокатные правила заставили слить два фильма в один, тем самым подточив идею объективного двумерного отображения отношений. Грустно, но не категорично. Можно с налету сравнить с Расёмоном, Исчезнувшей или Любовниками, меряя сюжет покоцанной линейкой двойственности женской и мужской природы — можно, да не нужно. Здесь без злого умысла, скорее, интуитивные поиски той истины, которая всегда где-то рядом, не вынесена на суд человеческой справедливости, но крайне интимна, только для двоих и между двумя. И в этом душевная особенность «Исчезновения»: каждому подберется зеркало, увидится отражение.

Что-то есть в нем — в этом чистом, крепком, инкубаторно-фестивальном фильме, что захватит и не отпустит, заставляя память ежедневно воскрешать послевкусие. Это не просто приторный нарратив, но пронзительный и медленный визуальный диалог, умный и печальный, ведомый славными актерами. Молочно-рыжая Честейн, с сонмом утонченных ролей за спиной — и мать, и дочь, и порок; МакЭвой, раздавшийся в плечах и в скулах, ошеломительно неузнаваемый, словно чуть постаревший. Есть что-то и в безликих манхэттенских улицах, в косых лучах фонарей, в обрамленных ножницах на стене детской спальни — ее спальни, в двойном экспрессо с тройным сахаром, в безвкусности психологии с подачи яркого преподавателя — афроамериканки в ярком желто-оранжевом, в тепличном культурном снобизме ее матери с вечным утренним бокалом вина и его отца без тени улыбки и, кажется, души. Особенное что-то в музыке, что в самое сердце ритмичными ударами, женским шепотом транслирует Сон Люкс, изгиб за изгибом повторяя эмоциональные текстуры фильма. Особенное в том, как камера замирает вместе с твоим сердцем, ожидая перед закрытой дверью или узнавая вдалеке его фигуру.

Трагедия — чужая страна, и ты не знаешь, на каком языке разговаривать с ее жителями. Люди такие разные, но все хотят любить, и как это сделать правильно? Быть может, не преследовать, но отпустить. И как бы просто это не звучало, если это твое, то оно обязательно вернется — однажды летним вечером, в парке со светлячками окликнет тебя за спиной: «Эй!».

8 из 10

25 февраля 2015 | 10:36

Спросить у генсека ООН, не стыдно ли ему работать секретарем? Предложить террористам взрываться друг с дружкой в одном самолете? Научиться приемам самообороны от грязных еврейских лап? Легко. Тщедушный джанглист Али Джи из Ист-Энда, не на шутку озабоченный секретами науки и не только, донесет до подростков всю правду о суровой реальности, засеянной не только кайфом, самочками и бряцающими аналогами крутизны, но и многосложными словами, с помощью которых вот уже несколько веков успешно отстаивают свои принципы, права и убеждения всякие солидные люди. Но только не здесь, не в присутствии ерзающего Али Джи, который не может не зачитать рэпчик, четко зарифмовав «пунани» и «мусульмане». И не в компании дотошного, ухмыляющегося в лобковые усы Бората Сагдиева, журналиста из Казахстана шестого века до нашей эры, самозабвенно испытывающего на прочность быт прогрессивной и высококультурной Америки в передаче под названием «Ищкфе шт гыф». И уже точно не рядом с Бруно — геем, модником и просто австрийцем, прибывшим по-снобски пригубить дольче виту Голливуда, чисто чтобы развеяться от утонченности венских парней и штруделей.

Поочередно натягивая на себя эти три маски — три разные национальности, три цивилизационные крайности — Саша Барон Коэн берет интервью у ни о чем не подозревающих, доброжелательно улыбающихся американцев, затрагивая вполне серьезные, актуальные социальные, политические и культурные темы и пытаясь в итоге выехать по кривой к определенной морали как бы для детишек — типа, «держитесь подальше от наркотиков, идите в колледж, учитесь». И все бы ничего, но после приветственного «Буякаша, чуваки» лицо собеседника словно расплющивается о невидимый кирпич, выражая стопицот оттенков изумления сквозь насмерть вбитое воспитание и чувство достоинства. И когда их высокопарную, отполированную до блеска речь о военной мощи США, могуществе компьютеров или доме-музее Джорджа Вашингтона Али Джи или его коллеги, не моргая, перебивают ураганным «Разговоры о респекте, все дела, а ведь кто-то из вас не смыл в толчке за собой, хоть бумажечкой прикрыл» — это невероятно. Естественно, все эти люди — почтенные, уважаемые политики, общественные деятели, научные специалисты — в шоке, люди в гневе: их не учили в Гарварде, как надо правильно отвечать на вопросы типа «Как вы думаете, если б хаус был в 30-е годы, то не было б Второй мировой?». За них стыдно и больно почти что физически — как-никак, они против эвтаназии, абортов и вырубки тропических лесов и отчаянно верят в это (или стараются верить). Но ни с чем не сравнится злорадное наблюдение за всем этим темнокрасочным, антирадужным спектром негативных эмоций, когда наивные дурачки, нервно поддрыгивая коленками в мешковатых брюках цвета яичной скорлупы, бесподобно вязнут в трясине собственногубно напруженного словесного поноса, не подозревая об этом и все равно стараясь хоть чуточку приподнять подбородок, чтоб не замараться, хотя и так очевидно, что дело труба. Стоит признать, некоторые гости быстро проглатывают баттхерт и даже включаются в игру ("Респект, как вы говорите, но вообще-то вам должно быть стыдно»), но в общем розыгрыши весьма злобные, так как интервьюирумые всю дорогу не догадывались, что с ними разговаривает искусный британский комик, а не тупоголовый хипхопер или похотливый казах.

Если в первом сезоне мы еще на автомате хмыкали в унисон смеху в зале, наблюдая за расслабленно петушившимся Коэном в окружении самочек в купальниках на фоне выпяченной картонной задницы, то второй и третий сезоны, транслировавшиеся уже на HBO, навели резкость, ограничившись интервью, репортажами и другими ловко сгенерированными подставами. Такой знакомый мир, с выученными назубок правильными ответами на тест совести и морали, вдруг дерзко выворачивается наизнанку, задом наперед, и возникающий когнитивный диссонанс — что у подопытных, скажем так, что у зрителей — реально доставляет. Потому что Коэн жесток, но честен. Как показывает заставка к шоу, ему скрывать нечего — это чистое, голое любопытство в трениках и брюликах, трансляция первых мыслей, которые возникают в голове, обгоняя правила приличия. Даже Задорнов за всю свою жизнь не смог так затроллить Штаты, как Коэн за 12 блоков по двадцать минут. По словам самого Али Джи, его шоу призвано фиксировать и мотивировать. Что вообще можно тут мотивировать, спросите вы. Но, как выразился один из гостей, мозг — это такая штука, которую хорошо бы иметь.

Короч. Слушайте, запоминайте, наматывайте на разные места. Большое пососибо.

11 февраля 2015 | 20:09

Варкалось. Хливкие шорьки пырялись по наве, а молодая женщина в платье скучного цвета врастала в причал в ожидании, когда же ее романтично растрепанный спутник напряжет желваки и скажет что-нибудь сексуальное и неожиданное, что-то под стать к его модной рубашке городского происхождения, целомудренно расстёгнутой всего лишь на пуговку у горла, — скажет, например, что он всегда хотел учить детей. И она, отупевшая от унылого, разъеденного солью приморского бытия, ощущает остроту его ума прямо здесь, крепко прижавшись к нему. Он же с облегчением изрыгает в блеклые глаза разохотившейся провинциалки маловразумительную, но съедобную белиберду о своем отпуске с многодетной семьей в роскошном поместье тестя, о кризисе глубоко средних лет, быстро выцветающих на страницах до сих пор не дописанной книги, о вдохновении и так называемом материале, который ему необходимо собрать с ее пестика, простите, предместий этого чудного курортного городка, утопающего в дорогих духах с запястий приезжих и тухлых туманах из прошлого старожилов. И не успеет прилив слизнуть следы пилотной серии, как все темные закоулки, скамейки, пеньки и кровати будут методично полироваться взмокшими телами, по меньшей мере, раза три за серию. А потом, оказывается, так нельзя, это ж нехорошо. И она в который раз откажется сесть в машину, и он уедет, так и не узнав, что на самом деле она страдает, что она потеряла ребенка, и муж ее какой-то вечно недоб(р)итый, и его ранчо вот-вот разорится из-за плохо продуманной логистики наркотических веществ, а пока местные монтекки вяло повоевывают с капулетти, она сидит у окна, пьет кофе с крабовым роллом без глютена и думает о нем, о своём любовнике, пока не кончится обеденный перерыв и не надо будет снова вкалывать официанткой. Но кому какая разница?

«Любовников» едва ли можно назвать увлекательным affair. Хотя к нему приложили свои талантливые длани господа, имевшие прямое отношение к «Карточному домику», «Грани» и «Огням ночной пятницы», под вязкую, дремотную атмосферу сериала можно спокойно осваивать технику ришелье, чистить картошку или просто размышлять о жизни в соседней комнате, ибо ничего нового авторы предложить нам, увы, не в состоянии. При внушительном потенциале любовно-курортной темы сценарий прямо-таки скорострельно достиг ожидаемой развязки, оставив зрительское внимание ошметками волочиться до последнего эпизода. Тут и дедукции не надо, чтобы предвидеть скандальное разоблачение осквернителей домостроя, но без огонька, не считая бескровных потасовок и занудных семейных разборок с натягиванием грязного белья поочередно на голову каждого из второстепенных героев. Детективная составляющая, набросанная пунктиром на протяжении всего сериала, весьма посредственно подражает многозначительной аскетичности «Настоящего детектива» — о, эти перекрестные допросы! эти игры со вселенной! — хотя сходство, вопреки распространенному общественному мнению, начинается и заканчивается стилем заставки. Быть может, главные герои удержат у экрана, но их как бы многострадальные характеры ничем не примечательны, кроме как упоительным ковырянием собственных болячек, которые, к слову, не настолько уникальны, чтоб прикладывать к ним прохладный металл Золотого глобуса. А может, после пятичасового созерцания царственно оттопыренной губы Уилсон начинаешь проникаться сокровенным замыслом жюри, но не покидает ощущение, что Рут в паре с ее губой и Домиником Уэстом всю дорогу не догоняют, что им, недурным актерам, делать с кислыми лицами пресных персонажей, которые не располагают ни к эмпатии, ни к антипатии, но к сомнению в существовании более нелепых и негероических героев, чем эти двое. Главная проблема — в неоправданной эгоцентричности: сюжет мог бы похвастаться богатым бытописанием человеческих нравов и контрастом между стилями жизни несчастных богачей и чуть менее несчастных бедняков. Но эта история, вместо того, чтобы красочно расписать столкновение ценностей разных социальных слоев, отфильтровывается через дуэт главных героев прямиком в надувной бассейн для их жалкой интимной возни и, естественно, обесценивается в миллионы раз до значимости боковой декорации, к тому же и подмокшей в тумане.

Неплохой с точки зрения эстетики природы и, чего уж там, человеческого тела, сериал оказывается безжалостным к тем, кто привык вслушиваться в диалоги и тем более не купится на банальную приторность запретных связей и завидную частоту тщательно разыгранных сношений. Что довольно любопытно, так это структура каждой серии, которая основана на замечательной идее двойственности видения одного и того же события с мужской и женской точки зрения, со своими нюансами в запоминании поведения или деталей одежды, скорее не с точки зрения процесса расследования, как в «Исчезнувшей», но с привкусом сентиментальности — кому как запомнилась первая встреча, кто чем покорил и соблазнил, и что потом внукам расскажешь. Признаться, играть в гендерные «найди 10 отличий» в первых эпизодах было весьма увлекательно, но наметившееся антропологическое и психологическое исследование быстро разделилось на две банальные повествовательные линии, при столкновении с которыми пришлось со вздохом отложить кепочку начинающего детектива и почувствовать себя обманутым ничем с болезненно распухшими большими ожиданиями. В конце концов, фабула могла б уместиться на одной странице, а события — в один захудалый мелодраматический ширпотреб. Но когда розовые слюни растягивают на добрые десять часов и затем ставят во главу угла, нарекая драмой года, извините-остановите, я сойду здесь.

5 из 10

1 февраля 2015 | 18:57

Генуя. Странный город для того, чтобы начинать жить заново. Промерзшая дорога с перевернутым автомобилем, разбитое стекло, черная кровь в заиндевевших волосах матери — позади. И надрывный рев младшей дочери, Мэри вывернет весь мир наизнанку, но не вернет к жизни того призрака, что каждую ночь целует ее в лоб и затем растворяется в тени. Мэри, Мэри. Что ж ты, не боишься поднять головы и признать, как тебе ее не хватает, не стесняешься быть слабой, быть плаксой, в каком-то монастыре зажечь свечку в ее память, рисовать ее, светловолосую и горячо любимую — черным грифелем. Кто-то должен это делать за всех. Вот папа должен быть сильным, должен подавать пример. Он молодец; уходя читать лекции в университет, он надевает белую рубашку и как-то моложаво щурится, расслабленно ведя разговоры с местными студентками — искрящейся сущностью чужой культуры, упругой и поджаренной на солнце авантюрой. Или же столкнется с подругой колледжской поры, что сладостно напомнит о былых увлечениях и наполнит воодушевлением поблекшее лицо отца и вдовца. Быть может, что встрепенулся он и от взгляда на вдруг расцветшую Келли, старшую дочь, которая без оглядки бросается в распростертые сильные руки красивых итальянских молодцов, кокетничает с ними, а жульничает с нами, пока жизнь, сигналя, но не задевая, быстро мчится мимо — на Веспе, на яхте, на пригородном поезде до моря и обратно.

Переживание потери — чувство глубоко личное, бурлящее где-то в седьмом подземелье души и не дающее остыть внутри, хотя снаружи все спокойной, равнодушно, чуточку растерянно. И если этим вдохновлялся Майкл Уинтерботтом, то показать мрак и холод под самым пеклом у него весьма сносно получилось. Генуя — не Рим и не Бали, чтоб предаваться там безудержному поглощению еды, молитв, мужчин и открыточных видов. Генуя — лимб, по темным и опасным улочкам которого бродят персонажи, стремятся вырваться на солнечную сторону улицы или взлететь в узкий просвет между крышами, но камера их не пускает — тут же опускает в подворотню, в тень, в помещения квартир или кафе. Не могут они найти душевного покоя для себя, хотя руки уже давно заняты ненужными гаммами для пианино, а ноги всего лишь для разминки несут на пляж или в историческое место. Но их глаза не видят город, не видят горизонта, к которому стремиться нужно, а вместе с ними слепы и мы, наматывая заколдованные круги по их обыденности, скучая от неопределенности событий, не чувствуя ни унции облегчения. И вроде цифровая камера по заветам Догмы дает нам насладиться дрожащими переливами эмоций на очаровательном личике юной актрисы, и как бы хочется тоже раствориться в утешительных объятьях Колина Ферта заместо его лапочек-дочек. Но Уинтерботтом водит нас за нос по тем же скучным переулкам, не позволяя уклониться ни в мелодраматическую, ни в мистическую сюжетную заготовку, которые вполне принято ожидать от подобного рода фильмов. Не в этот раз и не в этом месте: как бы ни хотелось расползтись на атомы и стать частью истории, вплести себя в ДНК старого европейского города, как это романтично провернул Мураками в магическом реализме «Моего любимого sputnika», здесь мы вынуждены вернуться снова в колею скупой нормальности и воссоединиться с вдруг подорожавшей семьей, чтобы больше никогда не терять друг друга. Возможно, это не то, что хотелось уяснить искушенному зрителю, но именно то, что пожелал рассказать сам Майкл, чья жена так же недавно исчезла из его жизни, оставив его наедине разбираться с самим собой и с этим нечувствительным миром.

1 декабря 2014 | 15:15

Смотрите также:

Все рецензии на фильмы >>
Форум на КиноПоиске >>




 

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...