всё о любом фильме:

bukvariki > Друзья

 

Друзья в цифрах
всего друзей8
в друзьях у11
рецензии друзей466
записи в блогах-
Друзья (8):

В друзьях у (11):

Лента друзей

Оценки друзей

Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Банальности способны удивлять.

Чего можно было бы ожидать от фильма, обещающего воссоединение школьных возлюбленных?

Мао и ее внезапное появление в новой школе, и печальное положение в качестве всеобщего объекта для насмешек из- за странного поведения и порой полного непонимания каких- то базовых вещей. Косукэ и неожиданное для него же самого решение о заступничестве, обрекая себя тем самым не только на изоляцию, но и на обретение нового друга, способного понять его мечты о бегстве за пределы рутинного существования и стремление к чему- то большему. Их дружба с последующим расставанием и новой встречей, спустя многие годы. Казалось бы, простой и банальный сюжет, обещающий незамысловатую мелодраму на один вечер, но как же порой приятно ошибаться в первоначальных ожиданиях, находя в груде посредственного хлама и мусора особенный кусочек кинематографического янтаря, который невольно поражает своим содержанием.

«Девушка на солнце» — это фильм под руководством режиссера, который жонглирует довольно простыми и ожидаемыми приемами для создания некоего солнечного, практически интимного в своей близости к зрителю любовного настроения и его переменных. Удивительно теплое кино, сходу отметающее шаблоны и домыслы касательно привычных сюжетных перипетий и вызывающее неподдельное сопереживание там, где обычно обитает лишь скука с терпеливым ожиданием финала под заунывные метания очередных несчастных влюбленных, абсолютно уверенных в том, что их нисхождение уж точно самое трагическое и неповторимое за всю историю кинематографа. Этот же фильм только походя напоминает еще одну незамысловатую драму, где случайное столкновение шествует вслед за вновь приходящим чувством, вспыхивающим на обломках прошлого для обоих персонажей. За возможностью для перемен, пусть и недолговечных и едва осязаемых, когда тебе предоставляют второй шанс для того, чтобы поступить правильно и просто на некоторое время почувствовать себя счастливым человеком.

Фильм, где каждой рыбке главной героини дали имя в честь музыкантов из Beach Boys, а Брайану Уилсону уготована своя особая, пусть и несколько печальная участь. На улице оживает нечто осеннее, сошедшее с ранних рассказов Брэдбери, а второстепенные персонажи, несмотря на их чрезмерную карикатурность, отнюдь не вызывают отторжения, взывая к воспоминаниям о маленьком американском городке с чертовски хорошим кофе и загадочной незнакомки, у которой руки разгибаются в иную сторону. Хотя, с агентом Купером «Девушку на солнце» связывает не только ассоциативный ряд по части некоей тягучей атмосферы безумия, впавшего на пыльном чердаке в продолжительную спячку, но и, отчасти, мистическое наполнение истории. Отдельный, но совершенно не чуждый элемент, грамотно вплетенный в повествование таким образом, что зрителю остается лишь догадываться о его наличии вплоть до развязки, где режиссер умело замкнет круг, не оставив места для надежд и недомолвок.

Фокусируясь на форме своего кинополотна, Такахиро Мики выводит в свет софитов крайне лаконичную повесть о детской влюбленности, плавно переходящей к более глубоким и сложным граням всем ведомого чувства. Впрочем, само явление столь предсказуемых сценарных элементов отнюдь не говорит о наличии столь же привычного паразитирования и попытки невольно опошлить наивное волшебство своего детища, использовав это незыблемое сияние вечного разума в качестве грубого подспорья для продвижения истории. Дзюн Мацумото и Мицуки Танимура ни на мгновенье не вызовут у зрителя сомнения в том, что их персонажи -мечтатели, нашедшие себе убежище близ пустынного пляжа во время прилива, тем самым навеки отгородившись от гула злободневной реальности. Именно образ крошечной и утопической идиллии до последнего кадра, до последнего взгляда и обобщающего диалога, способен силком затащить всякого зрителя в тенета красивой сказки, заставив его пережить эту историю, составив компанию Мао и Косукэ. Прожить свою маленькую жизнь, которая подойдет к эпилогу столь незаметно и стремительно, оставив после себя запах моря и ощущение необычайного приключения, которое вы не скоро сумеете забыть.

16 марта 2017 | 21:33

В присыпанной снегом юрте в самом разгаре старинный обряд выкупа невесты. Растут столбики выкладываемых по обе стороны ковра монет, соперники меряются косыми взглядами и количеством меха убитых на охоте куниц и лис. Торг завершен, более удачливый жених, торжествуя, увозит красавицу келин в свой дом в далеком ущелье, проигравший же уносит с собой образ той, что уже никогда не станет его женой, но останется желанной и в чужом замужестве. С момента приезда в новый дом и встречи с суровой и мудрой шаманкой-свекровью начинается эта история, об исходе которой не догадывается пока еще никто. Лишь в глазах старой женщины-матери, окинувшей проницательным взглядом свою юную невестку, возникает предчувствие роковых событий, главной ставкой в которых станет искорка зарождающейся жизни, передаваемая из поколения в поколение подобно огню ее очага. У героев этой истории нет обозначенных диалогами имен, только распределение ролей в вечном сценарии жизни: невестка, мать, муж, брат мужа, бывший жених. Нет здесь и конкретного хронологического обозначения. Когда произошла эта история — давно, недавно? Есть лишь крохотный (зима-весна-зима-и снова весна) отрезок жизни. Всего один поворот колеса судьбы: из невестки — в матери, от келин — к эне.

Некоторые критики поспешили назвать картину Ермека Турсунова немым фильмом из-за того, что персонажи в нем не произносят ни одного слова. Но режиссер не согласен с ними: «Келин» — не немая картина, а говорящая. Просто разговаривает она на универсальном языке чувств и звуков. Но при всей насыщенности звуковой палитры, фильм остается необыкновенно прозрачным. Его заполняет та особенная «тишина», от которой отвыкаешь в переполненном фоновыми шумами мегаполисе. Погружаясь в эту незамутненность, начинаешь верить в то, что звуки — это те самые кирпичики первосмысла, из которых строится бытие. И фильм, подкрепляя эту веру, разбирает вавилонскую «кладку» из слов, чтобы воссоздать куда более древнюю, безошибочно выбирая из всего диапазона звуков самые базисные и архетипично узнаваемые. Горловое шаманское пение и вводящее в легкий транс вибрирующее звучание шон-кобыза, казахской разновидности варгана, расщепляют сознание и перемещают восприятие в ментально иную плоскость, напоминая о мире духов и памяти предков. Доверьтесь фильму на слух — и история, рассказанная без единого слова, уведет за собой в первозданную симфонию язычества.

Перезвон колокольчиков на шеях яков. Позвякивание невесомых женских головных украшений. Потрескивание лучинок в костре. Шипение поджаривающегося на огне мяса. Вой волков, уханье совы, дробь дятла. Учащенный, как биение сердца, ритм барабанов. Треск разрываемой на ритуальном бубне кожи. Мерные толчки долота в ступе. Захлебнувшийся в сладостной истоме девичий крик. Журчание речки в проталине. Рычание вцепившихся друг в друга соперников. Жутковатый скрип привязанного и покачивающегося на ветру покойника. Перестук вращающегося колеса жизни. Нарастающий рокот соскользнувшей по склону снежной лавины. Вырвавшийся из инобытия первый вздох-плач ребенка… Каждому герою и каждой ключевой сцене соответствует свое животное или стихия, символизируя общность человека с природой, подчеркивая вселенскую связь друг с другом. Всё сосуществует в едином магическом поле, воссоздавая кристально ясную и незамутненную словами первобытную правду чувств и инстинктов…Обертон, гармония.

При всей своей архаичности, обряды в «Келин» не имеют однозначно считываемой этнической принадлежности. Большинство ритуалов, за исключением брачных обычаев калыма и аменгерства, режиссер изобретал сам, припоминая, импровизируя, стилизуя и переводя этнографический и сакральный материал в самый что ни на есть обыденный, обиходный, повседневный. По той простой причине, что источник у них, в конечном итоге, один и тот же. Главное, от чего стремились избавиться создатели картины — от театрализованной бутафории и внешней декоративности. И добиться этого удалось не в последнюю очередь благодаря выбору места съемок. Прокладывая дорогу в труднодоступные высокогорные массивы и поднимаясь выше последней границы — линий и столбов электропередач, съемочная группа находит в нетронутых цивилизацией заповедных ледниках Алатау ту самую, неподдельную и невоспроизводимую компьютерными симуляторами правду натурных съемок.

Намеренно или случайно, режиссер позволяет себе неточность лишь однажды, дав своему фильму название «Келин» («Невестка»), хотя справедливее было бы назвать ленту «Эне» («Мать»). Ведь главная героиня здесь — женщина, хранительница рода, земное воплощение праматеринского начала, которому тюрки-кочевники дали имя Умай. Исток духа, начало нравственности и в то же время земное начало, законченный цикл человеческой жизни, состоящий из рождения, вступления в брак и ухода из жизни. По поверьям, в момент рождения в тело ребенка мать вкладывает часть своего духа, возможно потому древние считали, что любовь человека к своей матери — есть его второе, истинное рождение. Умай-эне излучала божественный свет любви, искры которого проникали в людей и жили в них до самой его смерти, являясь той силой, что связывает человека с небом. И если мужское фундаментальное начало Тэнгри создавало материальный каркас — тело, миропорядок и законы, то Умай рождала невесомую ткань внутреннего мира — душу.

Крутится колесо, отмеряя короткий человеческий век. Мерцают искорки жизни — небесный дар той, что озарила своим земным светом наше рождение. «В собеседниках у Матери — один Всевышний». Где найти слова, способные вместить в себя безграничность ее любви?

to ginger-ti

11 июня 2016 | 11:17

2014 год в отечественном кинематографе примечателен своеобразной дуэлью двух чернушных картин об ужасах российской действительности. В негласном поединке сошлись режиссер с лицом сурового мужика Быков («Дурак») и режиссер с лицом тонкогубого интеллигента Звягинцев («Левиафан»). И первый, и второй сняли конъюнктурное беспросветное кино, в котором главных героев старательно перемалывают жернова коррупции, человеческого скотства и мирской несправедливости.

Звягинцев особо не заморачивался, поставил очень чистенькую хрестоматийную ленту, нажал на правильные и общеизвестные болевые точки. Думаю, не один Звягинцев может сделать вялый фильм про маленького человека, к которому подходит большой человек, отбирает у него конфету и говорит: «Я так хочу». Потом он отбирает у него деньги. Потом квартиру. Потом жену. В конце большой человек смеется, маленький человек плачет.

И надо отдать должное Быкову, с чувством, с толком, с расстановкой обыгравшему лакомую тему.

Во-первых, фильм просто интересно смотреть (наш артхаус в большинстве случаев считает, что более-менее динамичная картина — как-то не по искусству). На прямолинейно-нравоучительном начале у Быкова, когда мать главного героя отчитывает сына из-за его благородного «дурачества», я уж было расстроилась, но затем картина превращается в социальный фильм-катастрофу с саспенсом, беготней и сюжетным серпантином.

Хотя впоследствии в ленте то тут, то там будут опять возникать пафосные искусственные нотки (благо не в критичном количестве). Например, сцена, в которой быдломаргинал удивляется эмпатии Дурака, а тот чуть ли не по плечу его хлопает. И это явно не идет фильму на пользу (иногда перегибают актеры, иногда Быков-сценарист).

Во-вторых, киновстреча «Идиота» Достоевского и «Ревизора» Гоголя вышла, да, гротескной, преувеличенной, но это не отменяет того, что она бьет точно и больно, что она яркая, смачная, пробирающая, с интересной историей, с колоритными персонажами. Правдивая сказка, после которой стреляться хочется.

31 мая 2016 | 16:18

У него нет ни славы, ни денег, и он очень давно не мылся.

Юноша, не раскрывающий своего имени и не способный найти для себя причины, чтобы и дальше влачить жалкое существование, кроме безвольного наблюдения за безумным миром и его обитателями. Будь то отец, который был военным преступником и уличным продавцом лапши, а теперь просто должник, не отдающий заветные две тысячи иен. Или безумная бабушка, не желающая возвращаться домой, и готовая отдать целое состояние только за то, чтобы один день к ней относились с обычной человеческой добротой. Блуждание главного героя по просторам Токио, трансформирующегося под влиянием ящерицы, что выросла в бутылке из под колы и наконец- то готова продемонстрировать новый ворох трагедий исключительно ради потехи толпы. «Бросай читать, собираемся на улицах!» — это сон в ночном кинотеатре, где актеры одного дня будут пытаться походить на Сиберг в момент продажи американской газеты, но выводя куда более целостный образ единого бунта против поколения, уходящего в Лету.

Перемешивая едва тлеющий костер беспристрастных выводов о ничтожности человеческого существования, Сюдзи Тераяма не позволяет себе вступить на проторенную дорожку обозначения неких сюжетных акцентов, выталкивая в свет софитов не статичного персонажа, но своеобразное и столь же очаровательное чудовище от мира кино. Бунтаря без идеала, который и вправду живет своей жизнью слов и образов, нехотя мастурбируя на двенадцать кислотных оттенков монохрома под стихи Маяковского и обобщения Фромма. Сознательная ирония или даже намеренная издевка над зрителем, которому первым же монологом преподносят на грязном блюдечке всю фабулу фильма, как будто бы подтверждая пришествие очередной волны, где нет места для мимикрии под Хамфри Богарта или осознания собственной ничтожности под немые исповеди Фальконетти.

Безликость главного героя и его нелепые попытки запуска архаичного планера в пустыне, ради столь желанных пятнадцати минут признания, когда каждый его шаг предается сознательному осмеиванию, а многочисленные шаблонные конфликты заранее отброшены в сторону вместе с привычным разжевыванием сюжетных пут. Вместо развития — хаотичные, красочные, сумбурные и столь же прекрасные эпизодические мазки для полноценного раскрытия не образов, но целой эпохи бунтующего поколения и тщательного препарирования того, что сохранилось от нее к пришествию рассвета. Отчаянная попытка не анализа или художественного паразитирования, но демонстрации, ради которой даже филигранные стилистические пляски в кинематографических внутренностях 60х отходят на второй, а быть может — и на третий план, высвобождая место для ностальгической погони за отдельными, особо показательными мгновениями, где и кроется основная дилемма фильма.

Подчас, в попытке шокировать зрителя натуралистичностью инцестуальных намеков или же сценой группового изнасилования сестры главного героя, после коварного убийства ее белого и пушистого кролика, режиссер несколько увлекается формой, монотонно развивая каждую тему без привычного бегства в страну мелодраматических обобщений. Чрезмерное количество подобных эпизодов, будь то внутренний монолог о том, что заикание — это идеология или лишение девственности при помощи безумной шлюхи, помешанной на местной футбольной команде, с неспешным смакованием каждого отдельно взятого мгновения — все это набрасывается на зрителя единым скопом, пытаясь выбить его из зоны столь комфортных кинематографических стереотипов. Ставит этого самого зрителя пред определенным выбором, когда яркая авангардная обертка способна оттянуть одеяло на себя, оставив после просмотра мнение, что все увиденное — всего лишь искусная фикция бунта, к которому присовокупили ворох актуальных на то время тем и отправили в свободное плаванье, в терпеливом ожидании того, что их необычное детище само сумеет дать всем и вся более чем достойный бой. Предоставить возможность для домысла, связывая каждое мгновение ворохом персональных ассоциаций в попытке понять каждый аспект фильма Тераямы, ради последующего каталогизирования увиденного. Однако, именно в финале и последнем признании и кроется разгадка, когда нелепый юноша приоткроет занавес, позволив осознать весь гений режиссера, сумевшего связать все нити воедино. Раскрыть правила игры, которая тебе была неведома, оставив наедине со своим собственным архаичным планером и терпеливым ожиданием пришествия пустыни, способной подарить лишь забвение после тех пятнадцати минут свободного парения.

18 мая 2016 | 16:34

«Время жить и время умирать» — это фильм, навеянный воспоминаниями о юности и, конечно же, о тех смутных ожиданиях, что неотрывно следуют за этим наивным временем. Маленький Асяо и его становление на протяжении десяти лет с попутным погружением в быт самой обычной китайской семьи, вынужденной переехать на Тайвань из- за нового назначения отца. Казалось бы, что может поджидать случайного зрителя, заранее уверовавшего в то, что он увидит очередную историческую драму с легким налетом лиричности и сознательным затягиванием сюжетных пут ближе к финалу. Быть может, даже качественную поделку с попутными отсылками к Ремарку и обещанными в синопсисе семейными испытаниями, невзгодами и многочисленными смертями, которые вытянут несколько гипотетических слезинок, если драме не будет уготована роль совсем уж явного режиссерского костыля для сведения всех сюжетных нитей воедино. Впрочем, именно за возможность удивить зрителя чем- то совершенно новым и столь же восхитительным, многие так любят десятую, кинематографическую музу. Удивить чем- то настолько поразительным по своей форме и наполнению, что место для привычного синопсиса занимает нелепое, изобилующее местоимениями признание в любви, что для рецензирования смерти подобно. Я и вправду люблю этот фильм и очень надеюсь, что этот факт нисколько не притупит мое желание рассказать о нем случайным исследователям, блуждающим по просторам интернета в поисках чего- то нового.

«Время жить и время умирать» — это хрупкая, практически невесомая сфера из родственных образов и воспоминаний, где нет нужды для особых разъяснений, оставляя зрителя наедине с домыслами и желанием попросту наблюдать за течением жизни, без малейшего шанса для полного понимания истории, представшей перед его глазами. Нет, в этом простодушном творении напрочь отсутствуют диковинные хитросплетения сюжета, со всевозможными внезапными поворотами в третьем акте, хотя само название фильма и время действия предполагают вмешательство режима Кайши, но режиссера вовсе не интересует история в качестве столь топорного рычага воздействия на своих подопечных. Наверное, медитативность фильма Хоу Сяосяня и его своеобразная любовь к каждой сцене неспешного быта многочисленной семьи Асяо, их внутренних обобщающих монологов, надежд, чаяний и простодушных исповедей — именно все это вызывает неподдельный интерес. Бабушкины монеты из фольги, которые могут пригодиться на небесах и рассказы матери об умершем ребенке. Путешествие на далекий материк и неотвратимое взросление со столь же неотвратимым вторжением Смерти. И даже не столько вторжением, но ее смиренным, вовсе не театральным принятием с безуспешными попытками жить дальше в привычном, рутинном течении жизни.

«Время жить и время умирать» — это Кино, где режиссер сознательно не акцентирует внимание на главном персонаже, раскрывая пред зрителем свою кинематографическую повесть в форме удивительной панорамы, позволяя ему самому сделать некие выводы. Намеренное отторжение фактора сопереживания приводит к столь удивительному явлению, что относительно классический сюжет воспринимается скорее, как некая зарисовка на тему безумной жизни от Реджио, где идея созерцательности ставится на первое место, работая на единый эффект вместе с персональным ассоциативным рядом, а затерянное в анналах истории кино находит свою отдельную полку близ с теплой меланхолией кинематографа Эрисе, ностальгическими воспоминаниями Кинга о Касл- Роке и теле несчастного мальчика, найденного четырьмя мальчишками и Консервным рядом Стейнбека. Ряд слов и всевозможных образов, призванных пояснить достаточно простые, можно даже сказать — прописные истины. Однако, именно в неоднократно упомянутой простоте и кроется весь гений Сяосяня, сумевшего разобрать на составляющие саму жизнь и некую печаль об навсегда ушедшем пласте времени; найти отклик у зрителя, виртуозно играя на его персональной ностальгии при помощи одной лишь филигранной созерцательности, оставляя после просмотра чувство эмоционального отклика на манер старины Скруджа, который внезапно вновь уверовал в Рождество, отбросив прочь духа будущих Святок и его мрачное предзнаменование.

7 мая 2016 | 22:20

Как могут между собой быть связаны дом для престарелых, Элвис Пресли, Джон Кеннеди и египетская мумия, когда- то потерявшаяся в американской сонной глубинке? Мумия, убивающая несчастных старичков самым непотребным из всех возможных способов, попутно давая завязку для крошечного, но крайне занимательно фильма.

Брюс Кэмпбелл. Старина Брюс, играющий все того же Эша, уставшего от бесчисленных армий живых мертвецов, будь то мясные тушки Сэма Рэйми или фанатики Элвиса, создавшие культ, который, в конечном итоге, и не требовал живого человека для последующего поклонения своему идолу. Король, умирающий в доме для престарелых, где само время замедлило свое непоколебимое движение в ожидании закономерного финала для призраков, терпеливо дожидающихся пришествия собственного эпилога. Еще один день и очередная сцена с неуклюжими работниками похоронного бюро и носилками, которая как будто бы сбежала из короткометражек Линдера. Еще одна, практически незаметная потеря для Короля, хотя одноразовый приезд дочери когда- то крикливого соседа, погребение его Пурпурного сердца в ближайшей мусорке и беззастенчивое выставление шикарной задницы на всеобщее обозрение он все же запомнит. Режиссер, как и сам Кэмпбелл, при помощи подобных вводных эпизодов не показывает ничего нового или экстраординарного, но каждая сцена, каждый монолог старика в нелепых очках и его неутешительные выводы о бренности существования — все это настраивает зрителя на волну восхитительного в своей простоте и искренности приключения, заслуживающего внимания всякого, кто мнит себя исследователем кинематографических просторов.

Да, история о престарелом Элвисе и чернокожем Кеннеди, которые вынуждены сразиться с древней египетской мумией из- за опаски похищения своих душ через собственные же анальные отверстия… С подобным синопсисом можно было бы ожидать чего угодно, но отнюдь не лирично- печальной трагикомедии, где ужасу на сей раз отвели роль банальной ширмы, а персонажи — отнюдь не китчевые карикатуры священных монстров от мира музыки и политики. Переплетая образы Элвиса и Эша, режиссер одновременно отдает дань каждому из них, попутно не забывая делать это со всем юмором, присущим создателю культовой квадралогии о Фантазме. Оказывается, Король просто решил отдохнуть на некоторое время от столь навязчивой славы и всех присущих ей минусов, подменив себя наиболее похожим двойником, случайно сжег все доказательства существования этой авантюры и попросту продолжил жить припеваючи, пока не упал со сцены двойников прямо в объятья двадцатилетней комы. Эш сражается с огромным скарабеем, практически покадрово воспроизводя сцену из второй части «Зловещих мертвецов» и весь фильм методично готовиться к финальной битве, хотя вместо Некрономикона и верной бензопилы его будет ожидать только инвалидная коляска, да несколько стихотворений из оккультной брошюры. Ну а Кеннеди… После покушения его просто перекрасили, попутно вставив в поврежденный участок мозга немного песочка, мешающего ему мыслить, оставив великого президента со страхом возможности повторного покушения.

Тема последней битвы, которая, несмотря на всю ее явную несуразность, крайне важна для всех ее участников. Или, быть может, это лишь обобщение; способность сдержать еще один удар судьбы, не забывающей своих любимцев даже после их окончательного падения? В «Бабба Хо-Тепе» Дон Коскарелли переплетает между собой столь непростые и, казалось бы, совсем неподходящие для подобного жанра вопросы, выводя единую фабулу для всех персонажей, однако, он умудряется и не разжевать для зрителей всю суть своего посыла. Всякая нелепая сцена, сюрреалистичный диалог, случайно обнаруженная аллюзия на чье- то творчество или развитие отчасти непредсказуемого, но от этого не менее захватывающего сюжета — все работает исключительно на создание некоего элегического настроения, невольно вызывая мимолетные и персональные воспоминания о беспокойном Кафке, искрометных пародиях Мэла Брукса и Вавилоне Бротигана. Наивно- нелепый поклон любимому кинематографу от режиссера, решившегося на создание нечто хрупкого и столь же непонятного. А от финала невольно наворачиваются слезы и ты попросту не можешь найти внятного пояснения для подобной реакции, отбрасывая привычный ворох похвал режиссеру/актерам/сюжету куда подальше вместе со статичным и столь же мертвым выводом, необязательной словесной мишурой и осторожным обобщением, призывающим к обязательному просмотру «этой диковинной сказки».

«Бабба Хо-Теп» — это особенное кино, принуждающее не к просмотру, но к прожитию одного сумбурного сна, оставляющего после себя неизгладимое чувство светлой печали и даже некоего разочарования от того факта, что столь восхитительная киноповесть посмела так быстро завершиться. Оно не преподнесет вам ничего нового в плане формы, а вся абсурдность сюжета перестанет вас удивлять уже после первого получаса, когда Коскарелли надоест пролог с сопутствующими играми в Маркеса и мимикрией Короля в мыслящий элемент декора, провожающего американскую мечту вместе с круглосуточным телемарафоном фильмов, где он исполнял исключительно главные роли. Элвиса, смотрящего в финале на звезды, которые говорят ему достаточно простую и оттого не менее честную истину. All is well. Вот все, что я могу вам пообещать, если вы решитесь на просмотр этого необычного фильма.

29 сентября 2015 | 06:18

И еще в мыслях у каждого ребенка есть его собственная страна Нетинебудет, и чаще всего — это остров, очень яркий и цветной, с коралловыми рифами, с быстроходным кораблем на горизонте, с дикарями и гномами. И большинство из этих гномов — портные. Есть там еще пещеры, на дне которых протекают реки, и — принцессы, у которых к тому же есть шесть старших братьев и заброшенная хижина в лесу, и еще — очень старая старушка, и нос у нее крючком. С этим было бы не так сложно справиться, однако это не все. Там еще помещается первый день учебы в школе, и пруд, и убийцы, и вышивание крестиком, и глаголы, требующие дательного падежа, и воскресный пудинг, и три пенса, которые дадут, если молочный зуб выдернуть самому, и так далее, и так далее.

Тишина, настраивающая на особый лад пред пришествием нового путешествия; прекрасного в своей первозданной красоте ожидания нечто удивительно- волшебного, что навсегда останется в твоих детских воспоминаниях, пусть ему и уготована роль миража, что развеется с первым получасом после его повторного просмотра в более зрелом возрасте. Бескрайняя, затерянная пустыня и небольшое имение, обитающее на самой границе реального мира, куда прибывает взбалмошный нью- йоркский юноша Гарри, коему предстоит пережить особенное приключение вместе с местным девичьим аналогом Маугли — Нанни, столь не походящей на обычных девчонок. Смерть родителей из- за местной контрабанды слоновой кости и отчаянное бегство во внутренности мертвого мира, в надежде отыскать тех, кто сможет услышать их печальную историю и более того — поверить наивным скитальцам и как- то помочь им в осуществлении справедливого возмездия.

Фильм Микаэля Саломона более всего напоминает исконно диснеевскую мультипликационную сказку с потерями, неожиданными и опасными путешествиями, и обретением неких новых идеалов после гибели всех картонных злодеев и их коварных замыслов. Сказку, которую насильно запихнули в рамки буднично- злободневных реалий, из- за чего нельзя прочувствовать дух наивной детской Одиссеи и того хрупкого волшебства, присущего лишь представителям этого ныне вымирающего жанра. Режиссер выбрал подходящие обломки мозаики, но попросту не сумел их правильно собрать воедино. Будь то великолепно прописанные образы Итэна Эмбри и Риз Уизерспун, которые, несмотря на все старания юных актеров, просто не взаимодействуют между собой, оставляя зрителя наедине с безбрежной пустыней и полумертвым шаблоном любви, зарождающейся через конфликт и преодолением общей для маленьких путешественников трагедии. Или бесконечное странствие сквозь сердце Калахари, в которое никак не можешь заставить себя поверить. Просто банальное топтание на месте, на протяжении двух тысяч километров, включающее в себя простодушные монологи, откровенно нелепые эпизоды погони от собак/главного антагониста и натужные страдания африканского аналога Данди в исполнении Максимилиана Шелла, персонаж которого был введен исключительно ради роли заурядного божественного рычага.

«В плену песков» — крайне своеобразная киноповесть, чье стремление к реализму с последующими хаотическими метаниями в сторону более классической диснеевской фабулы только мешает фильму раскрыть весь заложенный в него потенциал. Массовые расстрелы слонов, бушмены- предсказатели и прописные истины про дружбу, любовь и прощение. Вполне понятные и ожидаемые элементы для истории, напоминающей зрителю о классическом Диснее и всех тех ностальгических путешествиях в страну вечного детства Джеймса Барри, пусть от всевозможных странствий остался лишь один остов извечных и не оправдывающихся ожиданий. Только призрак; едва видимый мираж истории, способной встать на один уровень с Соммерсевской экранизацией рассказов Киплинга или багдадским вором Уолша, но, в конечном итоге, у Саломона получилась лишь качественная и безликая имитация, вытягивающая некое позитивное чувство, опираясь исключительно на костыль детской ностальгии, что способна закрыть глаза на многие недостатки достаточно посредственного фильма, навеки потерявшегося в кинематографических песках забвения.

20 сентября 2015 | 20:49

Я уже не говорил с ними ни об удавах, ни о джунглях, ни о звёздах. Я применялся к их понятиям. Я говорил с ними об игре в бридж и гольф, о политике и о галстуках. И взрослые были очень довольны, что познакомились с таким здравомыслящим человеком.

Наверное, у каждого человека есть та особенная мечта, ради которой он готов многое принести в жертву. Есть она и у обычного профессора Пьера, давно уставшего от ежедневных и бессмысленных ритуалов, позволяющих ему плыть по течению жизни без особых проблем и сложностей. Даже не жизни, но безликого существования в рамках стерильных лекций, маленькой квартиры и нечастых свиданий со своим единственным другом, позволяющей ему время от времени сыграть мимолётную роль любовника. И только страсть к переводу стихов никому неведомого польского поэта, которому Пьер посвятил всю свою юность — вот та единственная тонкая нить, что способна изменить привычный порядок вещей для очередного мечтателя, вознамерившегося открыть для себя новые и пугающие двери.

«Всё, чем ты владеешь» более всего напоминает исповедь маленького принца, запертого в позолоченной клетке собственных иллюзий, где безвестный польский аналог Артюра Рембо играет роль единственного связующего ключа с бренной и тошнотворной реальностью. Фанатичный перевод от крошечного, совершенно непримечательного человечка, который сознательно обрывает последние нити, будь то дилемма с грязным наследством умирающего от рака отца или пришествием ранее отвергнутой дочери. Нет ничего, что помешало бы Пьеру Ледюку в поисках магического театра, открывающего свои двери лишь единожды. Из раза в раз серая явь сковывает свои объятья над тихим канадцем, принуждая его к очередной жертве для поддержания огня в чреве столь желанного и недостижимого мира поэзии, которому ты и без того отдал всего себя с последними потрохами. Сознательный остракизм с бегством от полых студентов, надоедливых коллег и последних ирреальных попыток стать частью этого мучительного круговорота банальностей, претендующих на то единственное, что все еще тебе важно. Вынужденная распродажа литературной коллекции в ближайшем букинистическом магазине, хотя достаточно нескольких слов и ты будешь избавлен от подобных мирских сует… И, наконец — время, уходящее сквозь пальцы вместе с надеждой, что работа всей твоей жизни будет хоть кем- то достойно оценена.

Режиссер сознательно не создает интригу и никоим образом не пытается оправдать столь фанатичную борьбу с мельницами, оставляя главного героя наедине с его поэтичными демонами. Отсутствие некой поучительной истины, требующей незамедлительного катарсиса пред пришествием титров или разобранного на составляющие эпилога идет фильму только на пользу, так как лишает зрителя последних иллюзий касательно мотивов персонажа Патрика Дролета. Все инструменты на своих местах; образы отца и дочери уже готовы броситься в объятия всепоглощающего прощения для потерявшегося в сладких грезах мечтателя, а местный второстепенный аналог Гермины — вновь полюбить своего канадского Гарри Галлера. Вот только сам мечтатель, в конечном итоге, решает пойти по несколько иной, менее проторенной тропинке и именно подобное решение и его замечательнейшая в своем абсолютном эгоизме честность — вот, что впечатывается в память, заставляя из раза в раз пересматривать отдельные сцены этого крайне простого, но от этого еще более восхитительного кинополотна. Фильм Бернара Эмона не отличается особой оригинальностью формы или режиссерского посыла, но он честно пытается найти ответ на извечно риторический вопрос творческого самоопределения и связанных с ним жертвами, которые, так или иначе, но придется бросить пред дверьми диковинного театра, созданного только для сумасшедших. Бросить и взмолиться о том, дабы не услышать в ответ только тишину и понимание того факта, что это все, чем ты отныне владеешь.

1 сентября 2015 | 07:32

Роман Дино Буццати «Татарская пустыня» о юном лейтенанте Джованни Дрого, попадающем на службу в отдаленную крепость на границе Австро-Венгерской империи, довольно часто сравнивают с творениями Борхеса, Кортасара, Кафки, Эдгара По и Томаса Манна. Написанное простым и лаконичным языком, повествование-размышление о текучести и необратимости жизни вызвало в свое время сильный эмоциональный отклик у читателей. Казалось, что монологическая проза — единственно возможный формат, способный наиболее полно передать рефлексирующий поток мыслей героя, сюрреалистичность его снов и несбыточность грез. Спустя почти сорок лет Валерио Дзурлини, взявшийся экранизировать книгу, помог обрести роману второе дыхание. Итальянскому режиссеру удалось создать уникальный в своем роде экзистенциальный кинороман, не уступающий первоисточнику ни в способах раскрытия основной идеи, ни в средствах погружения в атмосферу фатализма.

«Пустыня Тартари» до самых краев наполнена невесомым ощущением Времени. Прислушайтесь: ветер с пустыни, перебирающий и уносящий прочь человеческие жизни как песчинки… Тихое шуршание этого песка будет преследовать вас на протяжении всего просмотра, нашептывая извечно-соломоновское: «все пройдет…пройдет и это…» Внутреннее пространство фильма заполнит намеренно обесцвеченная, словно обезвоженная иссушающим ветром времени музыка Эннио Морриконе. Монотонное капание воды из продырявленной цистерны, как из отмеряющей человеческий век клепсидры, понемногу начнет действовать на нервы. Размеренное и гулкое эхо этих капель, проникающее сквозь стены в комнату героя, будет отдаваться внутри навязчивым тиканьем, отмеряющим часы, дни, годы… Незаметно и тихо фильм начнет колдовать с вашим восприятием, все глубже и глубже затягивая в свою вселенную песка и пыли.

Каждый эпизод продуман детально. Покадровая развертка дает полноценную картинную галерею, полную аллегорий. Вот юный лейтенант Дрого впервые пересекает реку, что отделяет, подобно реке забвения, его прежнюю жизнь от будущего добровольного заточения. Позволяя лошади напиться из этого источника, минутой позже сам пригубит той же воды из фляги, предложенной ему капитаном гарнизона, этим местным Хароном, совершающим свой ежедневный обход. Вот разрушенный кочевниками-татарами древний город самым естественным образом переходит в город мертвых — местное военное кладбище. На каменной стене виден след от висевшего когда-то креста, который то ли истлел, то ли был снят: место религии в гарнизоне давно и прочно занял всемогущий Устав, бог куда более безжалостный и жадный до приносимых ему жертв. Торжественный ужин высшего офицерского состава: свечи в позолоченных подсвечниках, алеющий пурпур стульев, белоснежный блеск парадных мундиров. Вкусивший трапезы обречен остаться навсегда в этом королевстве живых мертвецов… Магический реализм во плоти: балом правят инфернальность и мистицизм, возникающие из обманчивой простоты событий.

Реставраторов, работавших с фильмом спустя почти сорок лет после его выхода, поразило необыкновенное богатство содержания негативов и качество выставленного света. И это не случайно. Дзурлини, во всем прочем предпочитавший простоту изложения, но при этом считавший кинематограф близким родственником живописи, делал исключение для цвета в кино. Вместе с оператором Лучиано Таволи он рисовал свою «Пустыню Тартари» как фреску — яркой насыщенной темперой по сырой штукатурке стен древней иранской цитадели Арг-е Бам, что спустя годы после съемок будет разрушена землетрясением, но навсегда сохранит свой мрачный образ в фильме. И, подобно росписи фресок, цвета красок и их значение со временем приобрели лишь большую глубину и пронзительность.

Кобальт, бирюза и жемчужно-серый. Почти рериховские горные и пустынные пейзажи с намертво застывшим землисто-серым пятном в центре — Крепостью Бастиано. Сургучная печать безысходности на горизонте мироздания. Вневременная, стискивающая сердце неосознанной тревогой обреченности, подавляющая волю, одним своим видом изрекающая: «Сколько вас было… и сколько еще будет, а я пребуду вечно». Само ее присутствие создает магическое притяжение места, которое делает сознание невосприимчивым к годам, пролетающим в одно мгновение. Попавший под ее мрачные чары теряет себя, тускнеет, постепенно растворяясь в холодных и равнодушных стенах, неизлечимо заболевая одержимостью миражами. Возможно, не так уж далек от истины гарнизонный доктор, считающий, что в глиняных стенах Крепости прячется какая-то дрянь, чью природу невозможно обнаружить никакими лабораторными опытами. Губительный вирус невидим глазу, дремля до поры до времени в каждом. Никому из добровольных пленников не хватает духу признать: Крепость — лишь зримое и осязаемое воплощение безжалостной рутины, высасывающей силы, отнимающей желание куда-то стремиться, что-то менять. Зачем, для чего? Когда есть уже готовый путь, привычный распорядок, прописанный гарнизонным уставом образ мыслей. Ведь еще вся жизнь впереди…

Даже совсем юные офицеры (еще раньше чем телесно) пойманы в эту коварнейшую ловушку духовной старости, скрепленную присягой, воинскими ритуалами и тройными паролями. Прокрастинация по-мужски: бесконечное откладывание жизни на потом во имя солидарности, чувства долга и заговора честолюбия, имеющего терпкий запах порохового дыма и мечтаний «о доблестях, о подвигах, о славе». Здесь нет ни женщин, ни детей. Нет здесь и будущего, только застывшее на посту вне времени в каком-то зачарованном пограничье настоящее. Выматывающе-пассивное ожидание чего-то более значительного и судьбоносного, что должно произойти в жизни обитателей Бастиано превращается в наркотик надежды. Может быть, совсем скоро нападут войска северного государства и предоставится возможность проявить себя, совершив ратный подвиг. Может быть, у древних стен возникнут во плоти загадочные враги — кочевники-татары, ставшие мифом не для одного поколения офицеров гарнизона. Может быть, Крепость из забытого форпоста и мертвой зоны империи превратится в последний рубеж обороны цивилизованного мира от варварства и хаоса. Может быть, завтрашний день принесет долгожданные перемены, способные в одночасье изменить жизнь каждого и все будет не зря. Может быть, однажды придет смерть — как долгожданный конец и призовет, в свое время, каждого из хранителей Крепости на самый последний бой…

Полумистический язык романа переложен на кинематографический с поразительным режиссерским чутьем, порой просто телепатическим. Единственную картину, снятую по мотивам знаменитого романа, по праву назовут одной из лучших экранизаций литературных произведений. Невероятная деликатность обращения с первоисточником, уже ставшая визитной карточкой режиссера, в случае с «Пустыней» — не просто дань уважения вдохновившему его роману. Как и героев фильма, режиссера не отпускало интуитивное предчувствие — притягательное и фатальное одновременно. Эпизод с самоубийством постаревшего и никому не нужного коменданта Крепости, прервавшего невыносимую в своем одиночестве агонию — генеральная репетиция того, что произойдет позже с пятидесятилетним режиссером в пустом номере венецианской гостиницы. Дзурлини как будто догадывался, что это последний, самый важный и самый лучший в его недолгой режиссерской карьере фильм. А потому снимал свою «Пустыню Тартари» не только как притчу, но и как послание. Ведь понимание того, что у человека всего две жизни, причем вторая начинается тогда, когда мы осознаем, что жизнь всего одна — приходит порой непростительно поздно.

15 июня 2015 | 17:16

Вот хотела написать красиво, витиевато, но при этом без пафоса — не получается. Напишу как есть — после просмотра сердце клокотало, хаотично скакало в груди и готово было разорваться на множество пульсирующих пронизанных болью лоскутков, и такая тоска накрыла.

Стала читать отзывы, удивило огромное количество отрицательных. Впрочем, положительных гораздо больше (особенно радуют тексты из серии «Здравствуйте, я бородатый мужчина 35 лет, я плакал»). Что возмущает людей: море штампов, мол, штамп на штампе штампом погоняет, слезовыжималка, сопли, размусоливание. Все именно так: штамп на штампе штампом погоняет, слезовыжималка, сопли, размусоливание.

При желании «Твою апрельскую ложь» можно разнести в пух и прах, живого места на ней не оставить. Подобных историй не счесть, в кинематографе даже есть целая плеяда фильмов; связка центральных персонажей — забитый, потерянный чмошник с психотравмой + яркая, харизматичная, взрывная девочка — в аниме встречается через раз; подружка детства, вздыхающая по главному герою, прилагается; неоднократно виденные то там, то там драматические ситуации, любовные треугольники, сюжетные перипетии имеются. Но главное-то, что сердце разрывается.

Хотя надо, конечно, не забывать, что я порой бываю чересчур сентиментальной. Там, где у меня разрывается сердце, нормальный человек, вероятно, в лучшем случае немного погрустит. Так что ненавистники Макото Синкая и прочей печально-сладкой романтики, если и досмотрят, то похлопают глазами и присоединятся к сонму отрицательных недоуменных рецензий.

5 июня 2015 | 20:35

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...



Друзья по интересам (294)
они ставят похожие оценки фильмам

имя близость

love98

70.2729% (144)

drummerslayer23

66.392% (166)

neglegentes

65.2415% (178)

Luki_chan

62.7585% (197)

Margaret29

62.5096% (175)

Specia

62.3779% (172)

pinkod

62.3681% (257)

Iren Feliz

62.1189% (194)

Smiling Angel

61.8127% (174)

Annabel88

61.0395% (224)

without_wonders

60.4003% (173)

blackberry555

60.392% (179)

nrovno

60.1775% (208)

es871qw

60.123% (211)

Gibander

60.1163% (203)

Dark_Queen

60.0521% (299)

Evelin 125

59.8368% (241)

Ser_Yogik

59.6893% (265)

Tskay

59.2525% (261)

HoSheMean

59.0761% (206)

chempiono4ka

58.9445% (198)

Bagrat

58.9395% (185)

Дмитрий Борисов

58.9217% (183)

aleksandrtt99

58.8347% (331)

Valeri1

58.684% (221)

Valya155

58.6493% (255)

Steam8691

58.5406% (196)

Druid88

58.4631% (186)

ComeOnDante

58.087% (335)

Jukish

57.877% (253)