всё о любом фильме:
lehmr
Рома Дома..., 29 лет, 29 июля 1988, М
Добавить в друзья

 заходил 7 часов назад

Регистрация: 27 апреля 2009 Рейтинг комментариев: 4789 (8286 - 3497) Обновления сайта: 2 (3 - 1)

«Противоречивая, но цельная личность»

 

Оценки пользователя

все оценки (684)

 


Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Рецензии на фильмы: 153

Девушка идёт домой. Ночью. Одна. Ей не страшно. Она — вампир в тельняшке и хиджабе, она несёт возмездие во имя Венеры, и это её нужно бояться. Им. Погрязшим в сексизме, вещизме и наркотизме мужчинам, что портят своим присутствием индустриальную идиллию Бэд-сити. Монохромного и звеняще контрастного города-лимба, затерявшегося в безвременье где-то между Кокто, Линчем и Тарром. Города астматических будней, которые нужны лишь для пополнения гниющего русла реки новой партией трупов, и катарактовых ночей, в которых мутный глаз камеры силится разглядеть внезапную историю любви.

Любви этой нелегко пробиться сквозь слои социально-политических аллюзий, коими проложила свой полнометражный дебют Ана Лили Амирпур. Её по-родригесовски порочный Бэд-сити — это мрачная сатира на собственную историческую родину, чьим наибольшим достижением за последние тридцать лет стала машина для принудительного юбицумэ. Это essence absolue послереволюционного Тегерана, в котором за звоном денег, лязгом тюремных решёток и грохотом исполинских упырей, качающих из земли её чёрную кровь, никто не заметил прихода апокалипсиса. Это альтернативный Персеполис, в котором Маржан не сбежала за границу, но отрастила клыки и теперь сама готова символично отгрызть и скормить очередному мужлану его указательный палец, — и который схлопнется в ничто, как только она уедет.

А она хочет уехать, пусть и не осознаёт этого. Радикальный феминизм — не предел мечтаний для неё и не самоцель для Амирпур. Оттого девушка видит во снах стройную юношескую фигуру, которая зовёт её к свету. Оттого режиссёр вынуждает меланхоличную героиню запугивать и убивать невинных, тяготясь бременем собственной эмансипированной чудовищности. Оттого встреча с неуклюжим черноволосым джеймсом дином, лишённым привычного комплекса гендерного превосходства, меняет для несчастной кровопийцы всё. Ведь дело не в полосатой футболке из «Papa Don`t Preach» и не в притягательной раскрепощённости Запада. Не в угрюмом ведьмином хиджабе и не в удушливой шариатности Востока. Дело — всё в той же вечно банальной и вечно верной любви.

Любви, которая пробивается сквозь все слои и аллюзии консонансом изобразительных средств. Гармонией дикой эклектики, в которой вязнет анемичное повествование. Сюрреалистическое вампир-муви отсвечивает остросоциальным нуар-истерном, архитектурный индастриал зияет концлагерными рвами, персидский инди-рок прорастает европейским техно-попом и постморриконовскими трубами. А посреди их парадоксальной синергии персонажи устраивают джармуш-чилаут под шепелявый винил, и им наплевать, что времени больше не существует и столы за пределами кадра превратились в кенгуру, — как и зрителю, тонущему в этом гуле киноязыка, наплевать на то, что было до и будет после, ведь есть только щемяще прекрасное здесь и сейчас…

Девушка идёт домой. Ночью. Одна. Ей страшно. Она жестока — от страха. Страха, что будут жестоки к ней. Страха навсегда завязнуть в одинокой недожизни, где есть место лишь ненависти и комплексам. Страха не найти того, юного, из сновидений, чей стук сердца заглушит урчание ненасытной тьмы. Того, кому она не захочет и не сможет причинить боль — но от кого сама будет готова эту боль стерпеть. Кто, крутанув дискотечный шар, запустит её вселенную и больше не даст ей остановиться. Кто примет её целиком и полностью, не порицая, не переделывая и не спрашивая. Оставив ей её свободу, уважение и тайну. Победив её страх, одиночество и комплексы. Дав ей поверить, что, даже когда уставший от пороков мир выстрелит себе в сердце, они — влюблённые — выживут.

to AndaLucia

5 мая 2016 | 15:33

«Абсолютная смерть есть неуслышанность» (М. Бахтин)

Седеющий русскоязычный таджик с голосом и эмоциональным развитием подростка решает в свой сороковой день рождения «совершить переворот в жизни». И вот он браво хватает руль самопального белоснежного кабриолета, за неимением торта шлёпает горящие свечи (40 штук!) прямо на приборную панель и обзванивает всех своих то ли бывших, то ли нынешних, устраивая им хитроумную очную ставку в танцевальном зале, где в свободное от шашней время неубедительно подрабатывает хореографом. Что характерно — любит он всех четверых: и кучерявую, и страшненькую, и смазливую, и старую, — одновременно и по одному шаблону, вот только они этому почему-то оказываются не рады и начинают поочерёдно уплясывать от него в пасмурное осеннее никуда.

Фильм, как говорит Мохсен Махмальбаф ртом своего лирического героя, — об одиночестве. Структурно представляя собой мини-антологию из четырёх лав-стори с единым мужским звеном, «Секс и философия» пытается вещать о недолговечности счастья языком танца и метафоричной патетики. Но получается, к сожалению, скорее комично, чем грустно. Неловкая улыбка появляется практически сразу — когда к протагонисту со звучным именем Джон подсаживаются жутко акцентящие старуха и слепой баянист, брови неконтролируемо ползут вверх от вливаемой в телефон патоки вроде: «Приходи со своей небесной любовью», — а когда режиссёр начинает шарашить лобовым символизмом, всё становится откровенно смехотворно. Гротескный ключ от обшарпанного дансинга (читай — ключ к сердцу Джона) в полкило весом; корявые деревянные статуи (памятники его любовным отношениям) со страшными рожами; нелепо машущие руками (улетающие на свободу) и подпрыгивающие азиатки…

А ведь многое могло сложиться и удачнее — не будь лента снята по принципам «кино без бюджета», которое иранец делать любит и по которому даже устраивает мастер-классы в разных точках планеты. Как социальная позиция художника, привыкшего противостоять исламской цензурной паутине, его подход понятен и где-то даже вызывает уважение. Но форма в кинематографе не настолько условна, чтобы ею можно было просто так взять и пренебречь, имея в своём распоряжении на этот раз неплохие деньги. И воинствующий непрофессионализм актёров, оттеняемый постперестроечной дешевизной кадра, сводит на нет все потуги постановщика совместить реализм хронотопа и тотальный романтизм нарратива. В результате неуёмная возвышенность оборачивается ходульностью, косплей Сауры — вариацией клипа «Мои х..» группы «Ленинград», а топорное подражание Кесьлёвскому — продолжением художественного метода Эльдара Богунова, который своим ютубовским «Призраком-2» наверняка тоже хотел сказать что-то красивое и важное.

Пожалуй, оптимальной формой для «Секса и философии» была бы книга. Именно там плоские экранные аллегории — например, четыре возлюбленные как четыре этапа амурной жизни женщины — могли бы обрести нужную выпуклость. Там трогательно наивный поэтизм речей в духе «Маленького принца» не разбивался бы о тривиальность окружения и о неловко выговоренное «это шо за шо?». Там предложение понюхать чужие туфли или приём ванны из парного молока (так вот куда ушли бюджетные доллары!) с последующим упаковыванием девушки в газету не выглядели бы настолько анекдотичными. И Хайям не переворачивался бы от криво отыгранных аллюзий, и мгновения счастья, засекаемые Джоном на секундомере, можно было бы проживать вместе с ним… Ну, если нормально написать, конечно. С точки зрения киноязыка фильму абсолютно нечем похвастать, кроме разве что искусного четырёхминутного дубля с панорамой пустынных улиц, где пара экзальтированных героев никак не может поделить зонтик.

В общем, философия завалена, несмотря на финальный твист, позволяющий аудитории немного погерменевтить над предыдущими полутора часами. Однако, что обидно, с заявленным в названии сексом всё ещё хуже. Наверное, дотошные, но оттого не менее великие аятоллы и возмутились бы женщинам в майках, игривому соитию ладоней и — шок! — поцелую в объективе, но вот не столь бородатая публика вынуждена досадливо искать вероятные символы в вагинально раскрашенном граммофоне или воске, двусмысленно заляпавшем спидометр. Так заголовок ленты довершает разочарование, оборачиваясь эпатажной обманкой. Ведь в том же «Сексе и Дзен» был как минимум китаец с трансплантированным конским членом (не говоря уже о сценах с применением оного), тогда как у местного Джона из суперспособностей только слащавая персидская физиономия и сомнительный магнетизм. И если критик Волобуев в своё время писал, что Махмальбаф тут «раскрылся», то даже как-то боязно смотреть, что режиссёр снимал до этого. Стремясь говорить со зрителем аж на трёх языках: русском, таджикском и фарси, — претенциозный иранец так и не находит с ним языка самого важного — общего. Шум слишком велик, и потому вслушиваться, увы, нет никакого желания.

Так о чьём же одиночестве фильм?

13 января 2016 | 22:11

Гонконг 1962 года, гетто переселенцев из Шанхая. В одной тесной коммунальной квартире оказываются госпожа Чан и господин Чоу. Вместе их сводит взаимное одиночество и взаимная измена вроде бы живущих с ними супругов, чьих лиц мы даже не увидим. Словно от нечего делать двое решают инсценировать отношения друг с другом, чтобы осознать, как это получилось у их вероломных половинок. Однако наигранное чувство в итоге оказывается реальным, а собственная нерешительность и осуждение окружающих — непреодолимыми преградами для него.

Это фильм о деталях. Деталях, которые остались в памяти у героев, будто бы рассказывающих нам историю давно ушедших лет, и у самого режиссёра, который восстанавливает на экране картины своего детства. Удушливая атмосфера иммигрантского быта подчёркнута съёмкой в узких улочках и коридорах — кадр постоянно стесняет персонажей в движении, оттеняя их зажатость в социальные и психологические тиски. Как в любом отдалённом воспоминании, всё здесь туманно, неверно — камера выхватывает образы то в зеркальном отражении, то в клубах сигаретного дыма, то сквозь лёгкую ткань.

Но реальность этого канувшего в небытие мира ощущается. В том, как подушечки пальцев касаются старого косяка, запоминая его шероховатости, в том, как очередное платье-ципао рифмуется с её сегодняшним настроением, в том, как почти осязаемо пахнет лапша из скрытого от пристальных соседских глаз переулка. Даже в том, как объектив вдруг оказывается на уровне пояса персонажей — на уровне глаз пятилетнего Кар-Вая, становящегося не столько автором, сколько свидетелем этой полуимпровизированной мелодрамы, где вряд ли возможен счастливый конец.

Мужчина и Женщина здесь не менее одиноки и потерянны, чем у Лелуша, несмотря на отсутствие явных трагедий в жизни. Их трагедия — тихая, долгая, внутренняя. Брак, который тяготит тем больше, чем чётче они осознают собственную неспособность его разорвать. Они не могут представить себя вне его: супруг полностью поглотил их «я» — больше нет ни предпочтений в еде, ни стремлений самореализоваться, ни жажды познать какую-то другую жизнь. Лишь внезапная запретная любовь позволяет им вновь почувствовать себя личностями.

И отношения этих людей, привыкших от безысходности детализировать свой мир, тоже оказываются не чем-то цельным, а набором отдельных многозначительных мелочей, вспышками проступающих сквозь толщу времени. Свет фонаря на улице, где они встречались. Капли дождя, падающие на землю так неспешно и позволяющие продлиться мгновению их немногословной близости. Красный (в действительности или же по велению памяти?) коридор гостиницы, где их страсть готова выплеснуться наружу…

И ритм. Вальс, лейтмотивом проходящий сквозь эту историю единения и разлуки и закольцовывающий весь процесс съёмки. Диктующий скорость жизни персонажей и скорость движения камеры. Замедляющий шаги влюблённых и крупные планы их раздумчивых лиц. Предсказывающий итог рассказа и окончательный монтаж фильма. Надолго — может быть, навсегда — врезающийся в память зрителю пронзительным синонимом несбывшегося счастья.

То, что изначально планировалось как весьма фривольное киновысказывание о любви и еде, в итоге превратилось в застенчивую элегию о влюблённости, позволяющей снова ощутить вкус к жизни. При этом зрелость героев, что пришла на смену безалаберности «Диких дней» и фактически стала преградой на пути к долгожданному единению, помудревший с годами режиссёр выводит едва ли не основной их добродетелью. И довольно чуждая западному человеку мысль о том, что любовь может быть счастливой, даже если вы не вместе, здесь становится главным его посылом.

В конце концов — есть вечность, для которой все наши радости и печали ничтожно малы, как та залепленная землёй выемка в стене Ангкор-Вата, хранящая чью-то очередную тайну. И лучшее, что мы можем сделать в этом мире, — оставить о себе достойные воспоминания. Единственная безусловная жизнь после смерти — в памяти окружающих, и кем мы в ней окажемся, зависит от наших нынешних решений. Вероятно, оно важнее того, чтобы здесь и сейчас держать и не отпускать, наплевав на этих окружающих, на этот мир и на эту чёртову вечность.

..?

15 июня 2015 | 00:42
Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...