всё о любом фильме:

Nightmare163 > Рецензии

 

Рецензии в цифрах
всего рецензий550
суммарный рейтинг9555 / 966
первая3 августа 2014
последняя28 мая 2017
в среднем в месяц16
Рейтинг рецензий


 




Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Все рецензии (550)

Момент расставания приблизился незаметно, и вот уже последние минуты уносятся с преступной быстротой. Девчоночья обида за добровольную присягу еще свежа, а ему так о многом хочется сказать на прощание, вглядеться в родные глаза и с юношеским жаром пообещать: «Я непременно вернусь, ты только дождись». Война нарушила безмятежность союза, оставив Веронике и Борису слабую надежду, что трагедия пронесется мимо, а жизнь еще заполнится счастьем. Но невеста не сохранила верность, примерила ярлык предательницы и обманщицы. Девчонка, не познавшая жестокости быта, одинокий ребенок с игрушечной белкой — памятью о беззаботной жизни. За спиной у Вероники веер разрушенных планов и лента несбывшихся желаний, а впереди всеобщее порицание и презрение, от которых не убежать и не скрыться. Заметно посеревшая и погрустневшая, но это по-прежнему ее жизнь. Последнее, ради чего необходимо преодолеть свое горе.

Побед без поражений не бывает — эта горькая истина справедлива со времен Эллады. Настоящий триумф немыслим без трагедии, маленькой или крупной. Уникальная кинолента — наш первый и единственный каннский лауреат, источник великого наследия — лишила российский экран одной из самых талантливых и красивых актрис на долгие десять лет. Печальная история Татьяны Самойловой перестала быть секретом, и, оглядываясь в далекое прошлое, понимаешь — такова жестокая цена бессмертной славы. Никто в «теплеющей» стране не ожидал подобного размаха от адаптации простенькой пьесы Виктора Розова. Громкий успех поэтической кинотрагедии «Летят журавли» сопоставим с феноменом русской стойкости. Наша страна выиграла войну, когда по всем бессердечно-четким нацистским планам должна была ее без шансов проиграть. Михаил Калатозов и Сергей Урусевский создали настолько духоподъемный фильм, что он ошеломил закомпостированное идеологией советское руководство. К счастью, существуют явления, не привязанные к эпохе. Они естественны, как сама жизнь с ее печалями и невзгодами.

Многогранность композиции не позволяет считать «Летят журавли» только лишь военным фильмом. Боевых действий на экране почти нет, подвиг русского народа лента не восхваляет, криков «За родину!» в ней не услышать. Однако в картине есть кое-что другое: трагедия личности и преображение от расколотой бомбежкой на «до» и «после» жизни. Вероника, весело бегущая за руку с Борисом, и она же, мрачно делающая перевязку в госпитале — два разных человека. Ее образ — метафора войны и того, во что превращается мирная жизнь. Неопределенность лишает покоя, девушке неизвестна судьба любимого, иначе наверняка была бы сильнее и не поддалась Марку. Лишенная настоящей любви, Вероника получает уродливое ее замещение — точно в духе страшного времени. В миг ее особой горечи вспоминается лукавый взор девушки, благодаря искусной игре света и тени выхваченный как зернышко непоколебимой чистоты. В никуда пережитое не уходит, трагедия делает человека сильнее, как и целую нацию. Пусть война по большей части проходит фоном, но ее последствия довершают сложный женский образ. Уже не такой девственно-романтичный, но другой — привлекательно-стойкий.

Беспримерный образец гармоничной работы режиссера и оператора-постановщика позволяет не просто сопереживать героям, а находиться с ними буквально в одном шаге. Вместе с Вероникой ощущаешь ломоту в груди, уносящую по мостовой в поисках избавления. Рядом с Борисом предаешься предсмертным головокружительным грезам, которые прекраснее самого смелого воплощения. Калатозов словно строгий учитель озвучивает прегрешения, за которые приходится отвечать, а Урусевский заставляет глядеться в молодые глаза и ощущать сквозящую в них вселенскую печаль. Эмоций у персонажей так много, что они изнемогают от невозможности воспарить журавлями в небо и унестись от судьбы, принесшей горе. Названным братом смерти, царящей на передовой, выступает тяжелый быт в тылу. Все вокруг переменилось, везде теперь другая жизнь: сумрачная и жестокая. Многому приходится учиться заново, пока страх разделить участь погибших сковывает руки. Переживают, впрочем, не все, и, добавляя в сюжет сцену пирушки недобропорядочных господ, Калатозов лишний раз утверждает главенство житейской прозы на поэтичном небосклоне. Святых в картине нет, люди ошибаются, переживают и расплачиваются. Но разница между чистотой порыва и бесчестностью расчета огромна, и не случайно столь существенен контраст в восприятии добровольца Бориса и обманщика Марка. Кому война, а кому и мать родна.

«Что-то в журавлином полете есть от вечности» — говорил Виктор Розов. Жизнь скупо отмерила Борису и Веронике лишь день единения перед разлукой, но даже им можно распорядиться по-разному. Сюжет картины вращается вокруг одних и тех же мест, где девушка-белка оказывается и юной, и взрослой. Михаил Калатозов по-отечески терпеливо поясняет важность смысла в жизни. А быть им может что угодно: забота о близких, труд во благо родины, прощение самой себя за совершенную ошибку. Случайно найденный на дороге ребенок — символ продолжающейся жизни, не подернутой войной. Ни к чему лишние слова, если детская улыбка заставляет поверить в лучшее. Враг причинил нашей стране неисчислимые бедствия, но не смог покуситься на главное: на русский характер. Характер, позволивший снести потрясения, оправиться от удара и жить дальше. Физические раны зарубцеваться могут, душевные — никогда. Прежний мир оказался разрушен, но на его осколках возник новый, в котором по-прежнему жива непорочная вера. И она останется чиста до тех пор, пока будет, кого вспоминать, провожая взглядом летящий по небу журавлиный клин.

28 мая 2017 | 22:55

Бытует мнение, что в душе мужчина всегда остается ребенком. Кто-то из достойных личностей, известных крутым нравом и бескомпромиссностью, наверняка оспорил бы этот тезис, но, если вдуматься, ничего обидного в нем нет. Разумеется, никакому мужику не понравится, если супруга станет величать его «дитем» или, чего доброго, «недорослем». Однако увлекаться мы не прекращаем, меняются только игрушки и, само собой, повышается цена ошибки. Оставьте мужчину наедине с тем, что ему особенно дорого, и вы увидите его настоящего. Принимать или осуждать — дело другое, но почва для размолвки чаще всего сдобрена обычным нетерпением. Обида, недопонимание, придирки, и вот человек уже лишается последнего барьера перед соблазном, которому в силу простоты характера и без того открыт. Только у игры в роман на стороне обычно плохой конец — кто-то остается несчастным.

Набив руку на раскалывании сердец москвичек, Меньшов очень кстати обратился к самым русским корням — сибирскому селу. Нравы простые, страсти естественные, а любовь преданная. Курортный роман тюфяка Васи с интеллектуалкой Раисой Захаровной — характерный пример мужской слабости, давшей о себе знать при подходящих обстоятельствах. Под саркастичные замечания звезд и фаталистические умозаключения медноволосой обольстительницы взрослый ребенок сам себя ставит в угол. Мама из него вызволять не придет, строгих наказов никто не объявит, но просветление приходит так же внезапно, как и помрачение. Воздух родной деревни не менее действенен, чем железная хватка Кати Тихомировой. Когда человек оказывается наедине со своей проблемой, слезы и горечь уступают место действию. Меньшов когда-то и сам не сидел, сложа руки, набивая актерские шишки, перед тем как пожать режиссерскую славу. И вполне естественно, лирики в его картине ровно столько, чтобы не обеднять главный смысл: способность родных людей услышать друг друга, как если бы они были голубями, в чьем распоряжении небо.

Кинолента несет в себе отмирающий дух славной эпохи, заковыристыми путями дошедшей до Перестройки. Меньшову пришлось потрудиться в выборе села, чтобы обойтись без приукрашивания действительности и не акцентировать внимание на скудости быта. Изначально театральная постановка прекрасно подошла к натуре, а вхождение актеров в свои образы оказалось столь органичным, что городская сущность той же Натальи Теняковой не проявилась ни разу. Звучит как штамп, но люди действительно прожили по маленькой жизни на съемочной площадке, да и нужно ли зазубривать текст в ситуации супружеской измены? Дело, как говорится, житейское, злость натуральна, а последствия осязаемы. Вопрос лишь в том, что дальше? У Меньшова, как известно, особый взгляд на семейные ценности. Беспечных и увертливых он наказывает, верных и раскаявшихся — награждает. Талантливому постановщику удалось оставить в зрительской памяти судьбы совсем разных пар, каждой было не отказать в самобытности, но Вася и Надя, вне всякого сомнения, самая русская чета. Они наивные и эмоциональные, энергичные и преданные — такой союз способна разбить лишь настоящая трагедия. Ее-то в фильме и нет, а есть понятная каждому ситуация и небанальное ее преподнесение, обеспечившее народную любовь и «прижизненное» цитирование.

Зрелость неизбежно приходит — никто из нас не может быть молодым вечно. «Любовь и голуби» по задумке автора должна была быть двухсерийным фильмом, а многие эпизоды Меньшову приходилось отстаивать чуть ли не как пограничнику с АК-47 в руках. Вдохновенные труды даром не прошли, лента не потеряла ни кадра своей естественности. Простая, оптимистичная и остроумная картина восхищает меткостью диалогов, выразительностью лиц и качеством исполнения. В отличие от «Москвы слезам не верит», здесь нет настоящего драматизма, у каждого отметившегося есть шанс провести работу над ошибками. При помощи легкого гротеска Меньшов создал отчасти карикатурные образы селян, позволяющие всем глядеться в свое внутреннее зеркало. В треугольнике Михайлов — Дорошина — Гурченко нет однозначно (не)правой стороны, но пересечение по воле курортной судьбы раскрыло их характеры гораздо лучше рутины, в которую скатывается жизнь, лишенная понимания и поддержки. Где-то родственная душа однажды находится, особенно если сердца не заперты на амбарный замок. Разгильдяйство и безрассудство высмеивать легко, а Меньшов заставил всю страну поверить в мудрость и незлобивость русского человека. Судя по тому, что «Любовь и голуби» прекрасно смотрится и сейчас, методика оказалась самой верной.

23 мая 2017 | 09:28

Можно долго оставаться в плену иллюзий и объятиях заблуждений, но прозрение неизбежно настает. «Все кончено» — произнесены ли эти слова заговорщицки тихо или истошно громко, но они знаменуют крушение мира, личный апокалипсис. Это значит, что Бога больше нет, он прогневался на детей своих и заставил их надеяться на случай, словно в нем спасение. По открытому пути отправились два безумца — истеричка-жена и ревнивец-муж — каждый по своему, пытаясь обрести веру. Либо извергнуть ее из собственного нутра, либо найти ее в светлой противоположности хорошо знакомого, но ставшего в одночасье чужим человека. Сумасшествие подчиняется своим законам, следует определенному ритму, и так будет происходить до тех пор, пока на умытом кровью женском лице не появится удовлетворенная улыбка, а белки глаз не пронзятся алыми трещинками. Низвержение морали, опустошение воли, порубленные в мясной ряд тела не вовремя полюбопытствовавших — такова цена мучительного катарсиса, воздающего людям по их вере.

В оболочку хаотического мракобесия, исполосованного шизофреническими припадками и успешно предстающего иносказательным сюром, Анджей Жулавски схоронил нереализованные надежды познать безмятежную жизнь. Когда не имеющие выхода личные переживания множатся на уязвленное самолюбие католической страны, случается легко объяснимая переоценка ценностей. Поляки своеобразно воспринимают религию, в идеологическом отношении она — давний и самый надежный рычаг влияния на умы. Традиции таковы, что признание Бога подобно открытию совершенно новых горизонтов. И это было бы прекрасно, если бы не сочеталось с высвобождением демонических инстинктов, зачатых от обычной неудовлетворенности и грустного осознания, что суженый оказался далек от идеала. Жулавски расчетливо играется со своими героями. Он долго выдерживает их в теле привычного семейного разлада, и лишь в кульминационный момент с женской мастурбацией перед высоко возвышающимся распятием он заставляет принять рукотворную разновидность веры.

Бешено кружащаяся камера точно норовит проникнуть в голову обезумевшим супругам. Являясь абсолютно разными людьми, в нарастании своего умопомрачения они подобны ожившим картинкам из средневековых книг об инквизиции. Весь ужас, однако, в том, что палач отсутствует — люди управляются самостоятельно, благо атмосфера подозрительности активно способствует бурлению ярости. Кажется, смерть была бы для обоих самым милосердным избавлением от страданий, и наличие маленького сына только добавило бы жестокости такой развязки, но Жулавски избирает другой путь. Во всех подробностях, с прописыванием фанатических диалогов и абсурдных признаний, он рисует современную фреску, на которой взъерошенная женщина в синем платье провозглашает себя беззащитной. Ее вера убивает любых несогласных, хранится как проклятье в ящике Пандоры, но парадоксальным образом открывает ей тот мир, к которому она неосознанно стремилась. Ощущение того, что кругом враги, а главный из них сидит глубоко внутри, дополняется нервным заламыванием рук, экзальтированными воплями и бесконечной ложью. Точно отравленной стрелой женщина пронзена непонятно откуда взявшимся убеждением, что ее переназначение в совершении долга, являющегося одновременно супружеским и материнским.

Несмотря на обилие психопатических эпизодов, нельзя сказать, что Жулавски ими упивается. В отличие от земляка Полански и его «Отвращения», пан Анджей предпочитает иметь дело не со следствием, а с причиной. Бесовство в картине носит подчеркнуто оправданный характер, приобретая форму защитной реакции. Сама природа заложила в женщин агрессию, с которой те способны оборонять сокровенное, и потому игра Изабель Аджани вызывает ассоциацию с хищной птицей, чье гнездо явились разорять. Не принципиально, сколь правдивы эти опасения, важно, что по-своему они естественны, как и желание человека обрести Господнее покровительство. Другое дело, что достичь этого невозможно, если считать Бога болезнью, а Жулавски так и делает. Реплики Сэма Нила нередко отдают декларативностью, что выдает в его герое голодного зверя, слишком долго блуждавшего в одиночестве. Ревнивый характер, очевидное стремление найти любому событию рациональное объяснение безжалостно пресекается режиссером, как фарисейство. Не осчастливив яростных страдальцев пророком, Жулавски предлагает им самим побыть в этом качестве. Возможность их несогласия, видимо, держалась поляком в голове изначально, для чего ему и потребовалась тема двойничества. Люди не обладают божественными силами, но у них всегда остаются воля и ненависть. Как выясняется, этого может оказаться достаточно, чтобы отрешиться от прошлого и попытаться приблизить будущее.

Эпатаж не может существовать оторванным от надежной основы, вот и «Одержимая» только маскируется под гротескный фильм ужасов. Мистическая кинопритча с налетом показного дурновкусия не перестает повергать в трепет открытостью своего стиля, и вслед за Достоевским Жулавски извлек на свет божий собственных бесов. И страшны они не яростными пробежками по французским улицам с ножами наперевес, а постоянным мельтешением в мыслях людей, отчаявшихся от собственного безверия. Языком метафор польский классик говорит о неизбежности расплаты за все нажитые прегрешения. Выбравшийся из женского чрева осьминогоподобный монстр — метафизическое вырождение всех мыслимых пороков, гиперболизированное олицетворение победившего мрака, который присутствует в человеческой душе и терпеливо ждет своего часа. Такое явление сродни неизлечимому заболеванию, но это не значит, что оно уже победило своего носителя. Жулавски не приемлет предсказуемость, с долей черного юмора он открытым текстом предвещает амбивалентность исхода, заставляя людей быть хозяевами положения и сбросить рабские оковы. Это разумный выбор, ведь вера по-прежнему эффективное средство в умелых руках. Всего-то и нужно, что найти того, кто сможет правильно ее применить.

20 мая 2017 | 12:12

В их происхождении не было ничего потустороннего. Поломанная личная жизнь и обилие разочарований обезличивают и опустошают. Впрочем, не каждая женщина, увязшая в трясине переживаний, способна выглядеть так ярко и обольстительно, как это удается темноволосой скромнице и белокурой хищнице. Они не искали себе подобной участи, сама судьба в надменном лице властного мерзавца, мужа для одной и любовника для другой, определила красавицам роли суккубов. И противились ей дамы недолго — страсть сексуальная буднично перетекла в убийственную. Так предписало им великое французское наследие, только времена круто изменились. Трагедия утратила главенствующее значение, а эротические полутона и намеки оказались на вершине востребованности.

В неказистом легионе ремейков всея кинематографа «Дьявольщина» занимает гордо обособленное срединное место. Прежде специализировавшийся на развлекательном жанре Джеримайя Чечик, быть может, и хотел бы пропитаться изнурительно притягательной стилистикой оригинальной картины Клузо, да не смог. Эра «Основного инстинкта» ему не позволила, а насколько она могущественна — Шэрон Стоун без особого восторга способна поведать кому угодно. Вот и скромняга-режиссер поддался «похотливому» тренду, без лишних слов и пояснений заставив Изабель Аджани полностью оголиться в первой же сцене. К чему пробуждать сопереживание несчастной жене деспота, обладающей слабым сердцем, если можно сделать акцент на великолепии ее грудей и округлости ягодиц? В ту же корзину — сцены жаркого секса новоявленного узурпатора с обеими красавицами по очереди. И акцента на вожделенных чулках, облегающих ножки госпожи Стоун, режиссер сделать не забыл. Чудесная вышла прелюдия, современная. Все бы ничего, но название портит дело. Скорее чертовщина творится на экране — нет ничего феноменального в женском заговоре, однако сомнения в крепости мотивов предательски проглядывают через каждые пять минут фильма.

Опять же в соответствии с тогдашней модой на эротические триллеры, картина обзавелась лесбийским подтекстом, что, видимо, должно было сработать на раскрытие образов, но чрезмерный лоск обеих актрис выступил против. Наружный блеск Стоун и Аджани помешал раскрытию характеров, и, хоть в искренность дружбы по несчастью верится без труда, слишком халтурно приклеены отношения к «телу» триллера. Разбираясь по примеру незадачливой крыловской мартышки с классическим сюжетом, режиссер упустил самую важную его часть: скуки и нереализованности в поступках героинь значительно больше, чем обид, боли и унижения. Убивают в наше время, впрочем, и за меньшее. И не родился еще умник, способный разобраться в хитросплетениях женской логики. Чечик предлагает все принять на веру, то ли уповая на знакомство зрителя с картиной Клузо, то ли на шарм исполнения. В стиле и красочности «Дьявольщине» не откажешь, лента получилась яркой и изысканной. Впечатления пустышки она после себя не оставляет. Скомканность сюжета, неправильные пропорции втягивающего начала и интригующей середины, по всей видимости, оказались обоснованной платой за очарование обеих страдалиц, вынужденных распутывать собственные сети. Напряжение по ходу интриги частенько сменяется нудной ватой, а детективное суденышко плывет скорее по инерции.

Если с полицейской решительностью относить «Дьявольщину» к женскому кино и забыть о выдающихся «прародительницах», то ремейк можно считать худо-бедно состоявшимся. Но сильный актерский состав, интересные нововведения — наподобие Кэти Бейтс в непривычном амплуа сыщика — и уровень оснащения благоволили большему, чем положению еще одной дамы в колоде типичных триллеров девяностых. Судьбу картины определил недостаток режиссерского замаха. Чечику пришлось нервно совмещать классические ходы с постмодернистской раскрепощенностью и старательно избегать чересчур навязчивого ассоциирования своих актрис с Симоной Синьоре и Верой Клузо. Удалось в лучшем случае наполовину, а Шэрон Стоун и Изабель Аджани не встали вровень с предшественницами. Сам фильм получился излишне сглаживающим и обходящим острые ситуативные углы. Режиссер в какой-то момент словно бы испугался собственной удали в раскрытии соблазнительных особенностей героинь и обнаружил бесхитростный набор детективных средств. Пришедшая на смену открытому финалу Клузо шаблонная развязка подвела черту под переосмыслением. Еще одного блестящего сочетания эротики с парализующим напряжением и мощной интригой не случилось, что и понятно — Верхувен один такой. Но хотя бы ради эпизода с женским поцелуем в щечку соучастницы «Дьявольщину» стоило задумывать и воплощать. Коварство оставляет именно такой след: алеющий, элегантный и провокационный.

15 мая 2017 | 23:15

Не расставайтесь со своими иллюзиями. Когда их не станет, может быть вы и продолжите существовать, но перестанете жить.

Марк Твен


Он смотрел на распластанное по кровати женское тело и сходил с ума. Множество картинок прошлого двигались перед глазами лентой негатива. Вот Стивен вместе со своим студентом, будущим женихом австрийской красавицы, замечает ее на лужайке. А вот он робко лежит рядом с ней в гондоле, мучаясь от внезапно охватившей немоты. Вот сцены званого обеда, символично перетекшего в ужин — никому не хотелось прерывать столь приятное общение. Воспоминания плыли перед ним, а внутренний голос шептал, что другой возможности может и не представиться. Соблазн велик, но нужно быть кем-то другим — более смелым, или бесчестным. Самим собой и абсолютно чужим — одновременно. Настал миг предстать дьявольской ипостасью прежнего добропорядочного семьянина и талантливого преподавателя, но Стивен неподвластен этому желанию. «Не людям решать, что человечно, а что нет» — годом позже произнесет Элизабет Тейлор с иронией в картине «Бум». Но в «Несчастном случае» режиссер обеих кинолент — серьезен.

Традиционно, самыми удачными произведениями становятся те, в которых воплотились личные переживания самого автора. Джозеф Лоузи прожил интересную жизнь, неоднократно ему приходилось бежать, скрываться, менять страну проживания, испытывать гонения, слушать зубодробительную критику и подвергаться угрозам. Однако Иваном, не помнящим родства, американо-английский режиссер так и не стал, а пережитые невзгоды закалили и сформировали направление, обессмертившее его имя. Потеря близких — это всегда трагедия, но не меньшая — утрата человеком самого себя как узнаваемой и цельной личности. В «Слуге» Лоузи незаметно и устрашающе реалистично происходит перемена характеров двух постоянно контактирующих людей. Тесная взаимосвязь способствует искривлению сознания и вымыванию черт. Господин примеряет на себя роль лакея, а тот — хозяйские привилегии. Удивительно, но никто особо и не возражает, процесс выглядит своеобразной эволюцией. «Несчастный случай» развивает идею, в любовном четырехугольнике Лоузи за сердце австрийской Эсмеральды спорят два Оксфордских профессора и студент. Каждый из них в своих порывах максимально естественен, и одновременно скован невидимыми кандалами. Мужчины хотят всего и сами же этому противятся. Моральные преграды сдерживают, уважительное отношение к девушке или обычная робость — разницы особой нет. Предчувствие надвигающейся трагедии невозможно заретушировать и жизнерадостным летним пейзажем.

Камерная постановка, большое количество молчаливых эпизодов и выразительная игра Дирка Богарда придают картине рассудительности. Положение Стивена легко примерить каждому, кто уже прошел солидный путь и имеет за плечами семейный багаж. В душе молодцеватого профессора просыпается вулкан при виде девушки, невинно опускающей глаза. Наставнические (или точнее, отцовские) чувства сходятся с романтическими, страсть довлеет над рассудком, но взрыва не происходит. Лоузи намекает, что его главный герой очень хотел бы призвать двойника, который бы сделал необходимый шаг и избавил его, Стивена, от последующих угрызений совести. Мужчина мечется между долгом и чувствами, пытается найти утешение в объятиях беременной и, кажется, слегка безразличной ко всему супруги, а впереди ждут сплошные потрясения. У солидного мужчины куча комплексов, устоявшаяся и отлаженная жизнь не крепче карточного домика, а спасения нет даже в воспоминаниях. Прошлое остается за горизонтом, показываясь, лишь чтоб подвергнуть хозяина новым мучениям, а с демонами настоящего приходится бороться самостоятельно. Неудивительно, что друг и коллега Чарли — метафорически сам Стивен, только более дерзкий и удачливый на ниве соблазнения. Люди часто с грустью кивают на качества знакомых, которыми хотели бы обладать сами, но о том, сделают ли они лучше другую жизнь, как-то не задумываются. В поисках ответа можно забрести очень далеко, Джозеф Лоузи же ограничивается классической закольцовкой сюжета.

В лучших британских традициях (хотя сам режиссер больше все-таки американец), картина отличается неспешным, методичным повествованием. Скупая на эмоции событийность фильма уравновешивает нравственные метаморфозы персонажей. Толчком к переменам служит и сама авария, дающая начало постановке, и множество мизансцен совместного досуга неразлучной компании. В экранной семье Лоузи «урода» нет, и быть не может. Взбаламутившая чинный распорядок девушка с невинными, как у Одри Хепбёрн, глазами, исполняет роль вершительницы чужих судеб, к чему сама отнюдь не стремится. В «Несчастном случае» обозначается мысль о неисповедимости господних путей, что, в конце концов, осознает каждый герой. Сошедшиеся в нехорошем месте в неподходящее время раскрывают потайные черты друг друга, выявляя сильнейшего — «Царя горы». Но проблема в том, что на такую игру способен решиться не каждый, и синица в руке по-прежнему не менее желанна журавля в небе. Человек склонен преображаться, но когда встает необходимость выбора — можно шагнуть не только вперед, но и вбок. Вне зависимости от жизненного статуса, каждому есть что терять, и, утопая в красоте девичьих глаз, стоит вспомнить: нельзя терять почву под ногами.

10 мая 2017 | 11:17

Когда солнце светило ярче, трава была зеленее, а на асфальте зияло меньше трещин, людям творилось охотнее, чем в эпоху информационного господства. Подобно школьникам-отличникам, птенцы французского кинематографического гнезда владели матчастью, помнили наизусть всех авторов журнала «Кайе дю синема» и умели преобразовывать их наработки в собственные произведения с неизменным национальным колоритом. Передовик своего поколения Люк Бессон был последователем Трюффо, Годара и Риветта, но с первых же самостоятельных шагов начал демонстрировать индивидуальность стиля. Неважно, в какой именно обстановке он наливался энергетикой, интеллектом и задором. Предприимчивому экспериментатору было одинаково комфортно на постапокалиптической разрухе, на морской глубине, или же в разбросанных, насколько хватает глаз, коммуникациях парижского метрополитена. Человеку свойственно чем-то увлекаться и посвящать себя этому без остатка, однако не каждый способен заражать своими вкусами, мастерски используя при этом исторический контекст. Бессон — смог, и три десятилетия спустя «Подземка» по-прежнему гордо носит звание самой оригинальной его картины.

В любви, как на войне — все средства хороши. Особенно, если предмет вожделения — роскошная дама из высшего общества, на лице которой прописалась невыносимая скука. Конечно, красавица для порядка пожалуется в полицию на вороватого воздыхателя, взорвавшего ей сейф, но в назначенный час все равно придет по его требованию, посверкивая бриллиантами. Неужели настолько наивна, что от сытой доли потеряла нюх? Отнюдь, она всего лишь ищет спасения от засасывающей рутины, и уж точно не ее вина, что антипод чинного истеблишмента с обесцвеченными волосами по-крысиному затаился в подземелье. Странные чувства, нелогичная связь, неясный статус — сплошная путаница, точь-в-точь как с кнопками на диспетчерском пульте. Несомненно одно — под землей тоже есть жизнь, со своими законами, понятиями и привычками. Субкультура отверженных — на удивление гостеприимный андеграунд, особенно если не приводишь за свой «хвост», гремящий наручниками и понимающий лишь язык приказов. Паспорт здесь спрашивать не станут, до прошлых грехов не докопаются, а глаза на кое-что приоткроют. Не рожден человек для неволи, едва оперившимся голубем он улизнет в форточку. Ведь у него должна быть мечта. К любви или к музыке — это уж как сердце распорядится.

До циничного металлического скрежета — примерно так обозначается симптоматика чувств между вором Фредом и аристократкой Эленой. В их обрывочных диалогах постоянно не хватает слов — самых важных. Вмешиваются обстоятельства, мешающие доверительности в отношениях, которая, как ни странно, возможна, несмотря на роли преступника и жертвы. Бессон в присущем ему кичливом стиле избавляет героев от их прошлого и разражается издевательской сатирой над полицейской беспомощностью и занудством «денежного мешка», лишившегося спутницы. Настоящий протест в картине не звучит, режиссер не ставит целью ниспровергнуть многолетние устои или моральные нормы, а показывает оборотную сторону действительности, набрести на которую люди могут лишь по воле случая. И во имя этой мотивирующей цели все средства хороши, каждый следующий аккорд ускоряет ритм. Палочками барабанщика Рено — да по табу и запретам. Движение — жизнь, деятельное существование — главнейшая идея. Самый страшный грех по Бессону — это пресыщенность, излучаемая замшелым комиссаром в исполнении уморительного Мишеля Галабрю. И способность тертого полицейского калача в неожиданный момент оказаться проворнее молодых коллег — достойное напоминание, что свободу никто на блюдце с голубой каемкой не преподнесет.

В соответствии с заповедью «не навреди», относящейся ко многим сферам, Бессон предоставил внушительное пространство для импровизации, чем талантливая пара Ламберт — Аджани охотно и воспользовалась. При всей смелости задействованных ходов, как в случае с рваным монтажом, традиционно прекрасным звуковым сопровождением и акцентной операторской работой, «Подземка», в первую очередь, сильна актерскими партиями. В едином организме ни один клапан не забарахлил, а прогрессивный режиссерский стиль чувствуется во всех композиционных нюансах, будь то ироничные диалоги, помпезные проходы комиссара со свитой или эпизоды с музыкальными номерами. В отличие от своих прославленных учителей, Бессон оказался не чужд здорового франтовства, и неслучайно с таким упоением он демонстрирует благополучие героини Аджани, уделяя пристальное внимание ее превосходной фигуре и тонким чертам лица.

Показная мишура и обилие остроумных приемов не затеняют смысла, а он формулируется просто: в любой жизни должна быть борьба за реализацию интересных планов и настоящую любовь. Криминальная подоснова «Подземки» парадоксальным образом дополняет ее специфическую романтику, и поэтому прощальный танец Элены и Фреда вспоминается охотнее одинаково темных тоннелей. Парижская подземка — далеко не рай, но в талантливых руках притягательности не лишена. Бессон и на раннем этапе карьеры хорошо разделял понятие «идея» и «фон», и старался, чтобы второе не засасывало в себя первое. Времена меняются, и люди вместе с ними. Неизменно лишь одно — необходимо оставить что-то после себя. Не страшно, есть сверкать оно будет не с яркостью бриллианта. Важнее искренняя улыбка, которая озарит лицо при упоминании о качественно исполненной работе большого мастера.

7 мая 2017 | 21:01

Существует большое количество вещей, решиться на которые можно лишь по молодости. К примеру, на авантюрный автопробег из одного конца материка в другой, ночной рейд в лавку за цветами для любимой девушки, или безрассудное пари в подтверждение собственной крутости. Многие проходят через это — что за юность без экспериментов? Но годы берут свое, и человек осознает, что лучше всего ему заниматься тем, где он уже преуспевал. Вот и Шейн Блэк не избежал такого переосмысления. После не особо удачного «Железного человека 3» локомотив бадди-муви обратился к истокам. И сделал он это в соответствии с недавно обозначившейся голливудской модой. Множество режиссеров с различными достижениями, почерком и вкусами посредством вдохновенных картин принялись объясняться в любви к тому, что их, как творческих людей, долгое время питает. Теперь каждый зритель знает, какими картинами вдохновлялся Шазелл, многие в курсе сторобоскопических пристрастий Рёфна, а некоторым посчастливилось вкусить визуальные предпочтения Вербински. Блэк не затерялся рядом с коллегами, ибо его картина создана не только из ностальгии по «Смертельному оружию» и «Последнему бойскауту».

Штаты конца семидесятых, с кучей оговорок и массой допущений — это практически СССР в последние годы своего существования. Эпоха усиливающегося вольнодумства, молодежных течений, моды на травку, сексуальную музыку, вычурные тачки и видео без цензуры. И на крутых парней, способных «решать вопросы», само собой. В Городе Ангелов нашлись такие «беспроблемные» мужики. Немногословный мордоворот и болтливый пьяница — просто мечта ретивого правоохранителя со стволом в кобуре и бляхой на мундире. В их характеристиках для режиссера нет ничего нового. Знакомые образы, привычные проблемы, традиционные методы, очевидные повороты — казалось бы, вторичность в неприличной степени, но это по-прежнему работает. И не божьей милостью, а закономерно. Эксплуатировать заезженные типажи можно по-разному, а Блэк делает это с беспримерным чувством стиля. Словно побывав на сеансе регрессивного гипноза, он до мельчайших деталей воссоздает город своей юности с его лихими нравами и пропитанным пороховыми газами воздухом. Это тот Лос-Анджелес, которого уже не будет, это те авантюрные приключения, которые живут, пока о них есть кому увлеченно рассказывать. Тем более от пассивности великодушная природа Блэка уберегла.

Одной из главных черт большого режиссера является умение двигать фильм практически в каждой сцене, и «Славные парни» по этой части марку держат. Само собой, сюжет в такой картине стоит на десятом месте, в то время как каждый диалог или выходка раскрывают персонажей, убеждая в нарочитой гиперболизированности их недостатков. Расследуя представляющееся рядовым дело, джентльмены неудачи с изумлением осознают, что жизнь не настолько уж дерьмо, каким ее привыкли считать, а сами они — отнюдь не конченое быдло. Кроу и Гослинг отыгрывают партии достаточно трафаретных антигероев, но актерский азарт и фантазерское исполнение не оставляют зрителю иного шанса, как открыть сердце им обоим. Два потасканных пса идеально подходят для грязной работы, ведь даже красивому и густому лесу нужны санитары. Именно такие, которые за лишнего «зеленого президента» не станут задавать неудобных вопросов, но в решающий момент вспомнят о своих главных принципах. Если вдуматься, что толкает мужчин на неправедный путь, как неустроенная личная жизнь, недостаток любви и излишек разочарований? С прошлым уже не сладить, а настоящее — вот оно, в смышленой дочери одного из героев и кодексе чести другого. В грязной воде плавать не слишком приятно, но если рядом обнаружится тот, кто напомнит, что все вокруг не совсем еще тлен, то выгрести на поверхность — самое время.

Лента буквально пересыпана ностальгическими воспоминаниями о доблестном режиссерском пути и близких по духу картин из прошлого. Собственно, даже дуэт Рассела Кроу и Ким Бейсингер отсылает к фильму двадцатилетней давности, тоже про Лос-Анджелес. С легкостью и изяществом, первоклассным юмором и динамичным экшном «Славные парни» доказывают редкую живучесть жанра и его способность уверенно раскрашивать досуг. Со свойственной семидесятым откровенностью фильм глаголет о своей бесхитростности, облаченной в крайне притягательную форму. Гонки по ночному шоссе, расквашивание физиономий, захватывающие перестрелки, масса хлестких фразочек — если и не таким должен быть эталонный оммаж собственной биографии, то где-то близко к этому. Как нередко и случается с давным-давно разрабатываемым стилем, он приобретает пародийные черты, к тому же касающиеся не только картин бадди-муви, а и детективных боевиков в целом. Кто-то скажет: «клише», но черт бы с ними, если поданы они с таким вкусом, что захочется добавки. Последует она или нет — вопрос риторический, а то, что в наличии у Блэка сейчас — презентовать не стыдно. Хорошего специалиста работа сама находит, и на недостаток ее в обозримом будущем жаловаться не придется.

4 мая 2017 | 18:21

С недавних пор все в курсе, что мертвецы не рассказывают сказки, но это не касается тех, кто долгое время обретался рядом с их смрадными телами. Гора Вербински уже ничего, не считая воспоминаний, не связывает с «пиратской» франшизой, он теперь повидавший виды старый морской волк, надеющийся ступать по суше так же уверенно, как по кренящейся палубе. Многолетняя ориентированность на детскую аудиторию якорем удерживала смелые порывы известного голливудского визионера, но желание попробовать что-то принципиально новое таки взяло верх. Впрочем, известно, как набравший деструктивную мощь глобальный кризис идей влияет на творческие умы, и если за безупречно красивой картинкой окажется никчемное содержание, то о былых заслугах никто вспоминать не станет.

Возможно, «Лекарство от здоровья» — не самый показательный пример превосходства высокохудожественных изысков над грешащим прорехами сюжетом. Это не мешает ему выглядеть искусным обрамлением интеллектуальных игр, обращающихся к легендам почтенной давности. Упрятав за помпезные стены элитного швейцарского санатория многообразие человеческих фобий, Вербински подтвердил актуальность изречения, что все новое — хорошо забытое старое. И сочетание немудреных готических сказок с психоневрологической реальностью наших дней имеет достаточно высокий порог вхождения. Ничего, если вдуматься, нет удивительного: к классической серии ужасов от студии Universal теперь обращаются лишь любители старины либо ностальгирующие поклонники Белы Лугоши и Бориса Карлоффа. Раскритикованный ревностными почитателями одноименного произведения Эдгара Аллана По, «Черный кот» увековечил двух хоррор-легенд в качестве актерского дуэта и спустя без малого столетие обрел новую жизнь, как основа для «Лекарства». За одну компанию с «Дракулой» и «Призраком Оперы», естественно, ибо один ужас хорошо, а несколько — гораздо лучше.

Отдавая дань уважения прародителям жанра, Вербински как-то упустил из виду немаловажный нюанс: сказке место в соответствующем антураже, а уложить ее в прокрустово ложе привычной для нас действительности можно лишь при безупречном сценарии. Его-то в распоряжении и не оказалось, что, однако не стало препятствием к восприятию картины как визуально-омерзительного великолепия. Единственной и главенствующей мерой для режиссера стало количество тошнотворных кадров. Когда до их изобилия еще далеко, есть возможность вслед за угодившим в санаторную западню героем поражаться мощи извращенного инженерного ума, превратившим роскошный особняк в стерильный каземат безо всякой связи с остальным миром. Но стоит чаше терпения приблизиться к наполнению, чему виной надоедливые угри, масса туманных фраз или десятки остекленевших глаз, как окончательно понимаешь, что ничего хоть сколько-нибудь реалистичного в картине нет. Скорее всего, и не могло быть по задумке самого автора.

Вновь прибывший пациент Локхард очень похож на противника Дракулы Джонатана Харкера, а загадочная Ханна, в свою очередь, вылитая Кристина Даэ из «Призрака Оперы». Погруженные в атмосферу вызывающей изнеможение неопределенности, они оба подобны одухотворенным архетипам, противостоящим сферическому злу, которое меняет маски и обличия. Благодаря специфической композиции кадра можно практически наяву ощутить помутнение рассудка. Обилие галлюциногенных кошмаров и растворенного в сознании чувства реальности способствуют нахождению себя внутри лабиринта с кубриковскими коридорами и скорсезевскими палатами. Самое страшное при этом — закладываемая неведомым врагом мысль о неразумности побега, ибо за стенами санатория нет ничего, кроме обязанностей, эксплуатации, стрессов и интриг. Насаждаемая правда о бесконечно долгом, но оттого ничуть не менее необходимом очищении организма подводит к идее обесценивания жизни как главного богатства, если только она не находится в чьих-то ловких и, вне всякого сомнения, мудрых руках. Что ж, и самое абсурдное безумие может быть успешно управляемым.

В немалой степени холодный прием «Лекарства» стал следствием подмоченной репутации Гора Вербински. После скучнейшего и абсолютно безыдейного «Одинокого рейнджера» прорыва было ждать сложно, однако какой-никакой авторский подъем случился. По причине отталкивающей стилистики и напряженных отношений картины с логикой, ее сложно рекомендовать к просмотру. Существует определенный сорт в искусстве, которым лучше просто наслаждаться, отыскивая знакомые образы и подмечая интересные нюансы наподобие актерской игры или работы мастеров по визуальным эффектам. «Лекарство от здоровья» принадлежит именно к этой категории, что позволяет воспринимать его отполированным до зеркального блеска слитком кинематографического серебра. Потратить не на что, да и как-то кощунственно, а вот извлекать время от времени из потайного секретера, чтобы полюбоваться безупречностью его граней — самое подходящее применение. И, по нынешним пресыщенным меркам, вполне достойное.

3 мая 2017 | 07:08

Более внимательного исповедника, чем вода, найти непросто. Тихая и спокойная, она ни разу не перебьет кающегося, выслушает, но на путь верный не наставит. У нее другое предназначение — прощать либо карать. Под массивным голубым одеялом каждый способен обрести последний приют, но с этим гигантским вместилищем грехов лишний раз соприкасаться не захочется никому. Кроме корейской девы. Она молчалива и задумчива, загадочна и непостижима, жестока и неумолима, упорна и терпелива. Хранительница водной обители — огромного озера с раскиданными, точно горох по скатерти, рыбацкими домиками. Жриц дикой природы издревле рисовали по-разному, от прекраснодушных дриад, до смертельно опасных сирен, но у Ким Ки Дука она получилась особенная и ни на кого не похожая. Ей дана немалая власть, она едина во множестве образов: хозяйка, извозчица, проститутка, но прежде всего — одинокая женщина, с шокирующим пониманием любви. От своей участи она не бежит, да и некуда все равно. Живет в своем удаленном мирке, где не действуют законы большой земли, и где она может решать судьбы, в надежде когда-нибудь найти родственную душу.

В опустошенном сознании хранится множество секретов, но в их разгадке нет ни капли смысла без попытки прочувствовать боль одиночества. Ким Ки Дук и прежде уделял большое внимание трагедии женщин легкого поведения, но сходство между Йин-а из «Отеля «Птичья клетка»» с Хи-джин из «Острова» заканчивается на податливости их красивых тел. Немая наяда удивляет кажущейся лихостью поступков, но как только проходит первоначальное потрясение, открывается поразительная в жестокой чувственности картина. У хозяйки озерного поселения специфические представления о справедливости, малопонятные окружающим, но по-своему выверенные и оправданные. Хи-джин исполняет роль надзирателя, изобретательно воздающего по заслугам невежественным подонкам, глумящимся над природой и ее отпрысками. Для женщины нет особой разницы, гадят ли ее гости в воду, или заживо потрошат рыбу — на своей территории ей по силам создать уголок девственного рая с адскими порядками. Любовь на островках продажная, и стоит показаться настоящей — как она обретает извращенную форму. Через боль и страдания, цепкую привязанность и умопомрачительное вожделение Хи-джин отчаянно пытается обрести счастье в единственно понятном ей виде. Ее возлюбленный — такой же отщепенец, скрывающийся от самого себя и от собственного прошлого. Порочная связь основана не на любви, а на ненависти, очертания смерти явственнее одурманивающего оргазма, но это все, что можно позволить себе, имея изнемогающее от влечения тело.

Предчувствие страшных событий неотступно следует за повествованием, обеспечивая картине трагедийный эффект. Однако для терпеливого созерцателя Ким Ки Дука существует понятие допустимого. Все что оказывается в его пределах, способствует раскрытию нюансов человеческих отношений, заставляя искать ответы на вопросы о природе девиаций. Очевидно, телесные муки несравнимы с душевными терзаниями героев. Стоит каждому пересечь невидимую грань — следует наказание. Режиссер решителен в определении тяжелых испытаний горе-любовникам. Если такие чувства и прежде сравнивали с неразрушимой цепью, то корейский мэтр пошел дальше, сравнив привязанность с попаданием на рыболовный крючок. Малейшее натяжение лески приносит невыносимые страдания, хлипкие стены домика готовы рухнуть от крика, но вместо этого происходит избавление благодаря по-настоящему неравнодушному человеку. В этом качестве проявляют себя оба героя, что подтверждает их неделимость. Они не половинки целого, а, скорее, два противника на границе между мирами. Сменяя друг друга в роли стража ворот, они в полной мере испытывают пагубность страсти. На самом ее дне есть частичка благого, но прикоснуться к ней получится лишь через прохождение всех этапов самоочищения.

В славящейся своей жестокостью картине много крови, а камера регулярно выхватывает глаза, подернутые пеленой безумия, но недопустимость самоубийства для буддиста Кима остается незыблемой. С разных сторон он обращается к теме избавления, и неоднократно ему приходится терзать приученные к близости тела. В водяном заточении люди неминуемо приходят к мысли о бренности всего сущего. Каждый остров — как клочок прошлого, которое теперь совсем далеко. Неизвестно, кому существовать проще: мужчине, оставившему после себя трупы супруги и ее любовника, либо женщине, о чьей жизни неизвестно почти ничего. Важнее, что под немилосердным небом, обливающим двух несчастных ливнем, они пытаются забыться в безумном совокуплении, но исходная разрушительность их связи не приносит и тени успокоения. Подобно искусному палачу, материализовавшаяся боль иглой медленно забирается все глубже под ноготь, убеждая в сложности и неторопливости процесса воздаяния.

«Остров» удостаивался самых разных оценок, кого-то он отталкивал, а кого-то восхищал. Полярность мнений легко объяснима: даже по меркам «раннего» Ким Ки Дука картина со всей полнотой своих красок ужасающе натуралистична. На избранной стезе кореец достиг апогея, и он вышел невероятно мощным. Поэтично изобразить муки вожделения под силу не каждому режиссеру, и тем более не всякий способен добиться победы эмпатии над омерзением. Киму не посчастливилось построить карьеру художника, но восприимчивость его тонкой души позволяет проникать в глубины подсознания своих героев и выводить объемную картину их переживаний. Болезненно-притягательная страсть смотрится особенно сильно на лоне суровой и прекрасной дикой природы, помогающей людям достичь катарсиса. В сущности, для чего еще нужна боль, как не ради избавления от страданий? Всю нашу историю она «состоит на вооружении», оказываясь подчас у самых неожиданных хозяев. Но случается, она принимает обличие изысканного инструмента, воздействующего на каждую клетку тела так, что душа откликается благодарностью. В непростых ситуациях и решения могут оказаться неожиданными. Смерть — слишком очевидное и обманчивое решение проблем. Жизнь справится лучше, если только в нужный момент найдется кому вернуть хотя бы крупицу любви к ней.

28 апреля 2017 | 12:21

Теорию Дарвина можно считать выхлопом не в меру разыгравшейся ученой фантазии, но сложно спорить с тем, что, оказавшись в первобытных условиях, люди стремительно дичают. Объясняется это обезьяньим происхождением или нет, но деградируют они охотнее, чем движутся к прогрессу. Сомневаться не приходиться — разразись какой-нибудь глобальный катаклизм, и с досады по-волчьи завоют многие. По счастью, или в наказание от природы, человек приучен бороться за жизнь, даже если он по шею закопан в бархан, бултыхается в сточной канаве, или забаррикадирован от ломящихся в его убежище дикарей. Сопротивляться и сражаться логично — но ради чего? В своем полноценном (короткометражка «Предпоследний» таки не в счет) кино-дебюте Люк Бессон выдает сразу два ответа на этот вопрос. И каждый из них удачно соотносится с созидательным и разрушительным началом «человека разумного». Принимая конкретные обличия Пьера Жоливе и Жана Рено, они указывают на очевидную склонность к уничтожению собратьев для утверждения единственного ориентира. Добро против зла, хаос против порядка — эти поединки длятся вечно, и окончатся не раньше, чем солнце навсегда скроется за горизонтом.

Размявшись десятиминутным постапокалиптическим наброском, Бессон сотворил цельную картину краха продвинутого общества, отшвырнувшего своих незадачливых строителей к пещерным образцам Каменного века. Город-предтеча Припяти, гигантский безмолвный могильник, а вокруг него акулами снуют чудом спасшиеся варвары, на которых Безумного Макса не хватает. В этом неуютном пристанище не живет, но болтается пальцем в дырявом кармане интеллигентной наружности мужчина, который, по-видимому, рожден с синдромом белой вороны. И внешностью, и культурными повадками он смотрится настолько неординарно на пепелище, что, кажется, ему было бы проще утопиться в канализации, чем украшать уродливую композицию, воздвигнутую Бессоном. Вместо этого скиталец тянется к немногим островкам былого богатства, что способны помочь отличить человека от скота. Спартанская обстановка вынуждает ценить каждую крошку, при этом умение достойно оформить досуг никуда не исчезает. Склад непочатых бутылок со спиртным — и вот оно счастье! Простое, неиспоганенное и на века нерушимое. А есть и еще одно — главное, о котором ехидный хитрован Бессон будет говорить лишь намеками, открыв тайну последним кадром.

В «Последней битве» нет слов, она спокойна и глубокомысленна, сосредоточенна и проникновенна. Режиссер не утопает в деталях, а мастерски использует их, всячески подчеркивая, что жизнь и после смерти не лишена смысла. Сохранив то немногое, что когда-то можно было отнести к элементам счастливого быта, человек приучается защищать это, и не с пеной у рта, а с каменной стойкостью во взгляде. Метафизическое олицетворение порядка, исполненное Пьером Жоливе, по-детски искренне радуется дождю из рыб, но, оказавшись прижатым в угол, не стесняется направлять оружие прямиком во вражье сердце. Такое поведение — не подтверждение мудрости «добро должно быть с кулаками», а наглядная иллюстрация стойкости духа. При этом Бессон и в анархическом антураже умудряется демонстрировать главенство стиля над содержанием. Его герой тянется к прекрасному, раскрыв рот, впитывает полузабытые уроки этикета от пожилого аптекаря и охотно принимает правила загадочной игры, участвовать в которой необходимо с черной повязкой на глазах. Запечалившаяся в пленке разруха вызывает значительно больше интереса, чем уныния — свою оптимистическую сущность молодой режиссер и не думает скрывать. Как и тягу к экспериментам. Отсюда и необычные дожди, и странные костюмы, и общая гиперболизированность обстановки. Одним из главных «челленджей» Бессона уже тогда была захватывающая атмосферность происходящего, напрямую от жанра не зависящая. Будущий мастер прекрасно обошелся набором лоскутов вместо четко связанных эпизодов, и по-арахновски искусно сплел из них кинематографическую паутину.

Однако же в пропаганде долготерпения «Последняя битва» не замечена. Оставаясь на «вы» с динамикой, картина побуждает фантазировать на тему истребления. В конце концов, страх остаться босоногим орангутангом естественен для человека, и лишь единицы по доброй воле способны отказаться от благ цивилизации. Удивительно, как эта боязнь не мешает в любых условиях стремиться скорее к тирании, чем к общности, но, видимо, к тому подталкивает периодически вспыхивающая кровь. Бессон оставляет в стороне вопросы первопричины катастрофы и концентрируется на разрешении конфликта — черта адепта развлекательного кино дает о себе знать. С другой стороны, а что плохого в сведении драматических аспектов к общему «боевому» знаменателю? Да, война это зло, и все разговоры на тему праведности — от лукавого. Но природа недаром обучила людей защищать то, что им дорого, иногда и не разбирая средств. В каждом общественно-политическом строе находились свои источники для конфликтов, и, планомерно уничтожая себе подобных, человек не забывал о развитии. В это емкое слово можно вложить многое, а Бессон останавливается на том, что жизнь без ощущения удовольствия — немыслима. И для сохранения его, родимого, не грех и копьем помахать — и награда сама найдет своего героя.

25 апреля 2017 | 18:58

Смотрите также:

Все рецензии на фильмы >>
Форум на КиноПоиске >>




 

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...