всё о любом фильме:

flametongue > Рецензии

 

Рецензии в цифрах
всего рецензий807
суммарный рейтинг20535 / 17524
первая16 февраля 2009
последняя30 мая 2017
в среднем в месяц8
Рейтинг рецензий


 




Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Все рецензии (807)

Их двое: Адам и Ева. Старые, как мир, влюблённые, как подростки. Он ночи напролёт обнимает гитару — то неистово сжимает в руках, то бережно и благоговейно касается изгибов. Она перелистывает книги — то жадно водит пальцем по засохшим словам, то нежно шепчет их, как заклинание вечной жизни. В разных точках земного шара (он — в Детройте, она — в Танжере) они ведут одно и то же затворническое существование: прячутся от солнца, сторонятся людей, терпеть не могут изменений. Застывшие в янтаре времени, они могут лишь пить его тягучий нектар и надеяться, что избегут отравления.

О вампирах снимали многие, но не снимали так — с непреодолимым желанием остановить мгновение, задержать развитие сюжета, сохранить своих персонажей нетронутыми. Джим Джармуш, в присущей ему манере превращать всё в неочевидную метафору, большую часть фильма, кажется, лишь готовится к происходящему: знакомит с главными и второстепенными героями, аккуратно воспроизводит стереотипы о вампирах и даже вывешивает пресловутое ружьё на стену. Зритель, наученный сотнями других примеров, достраивает в голове возможные конфликты (с помощником, с эксцентричной родственницей) и печальные исходы (убийство или самоубийство). Мы привыкли, что в фильмах всегда есть история, чётко очерченные события. Мы торопимся разделить жизнь на сюжеты, торопимся быстрей её понять, потому что наш век недолог. Но с вампирами всё иначе. Что для нас, «зомби», является смысловой единицей (родился, женился и т. п.), для кровопийц — надоедливый, отвлекающий звон, повторяющийся с прискорбной цикличностью. На что мы, «зомби», обращаем внимание лишь постольку поскольку, что зачастую приравниваем к развлечению (музыка, книги), для Адама и Евы — вечность.

Что любопытно, Джармуш не скрывает своих намерений с самого начала. Буквально каждый кадр наполнен деталями, которые он смакует, как вампир — унцию чистой крови. Антикварные гитары, виниловые пластинки, старые книги, фотографии умерших музыкантов и поэтов — всё это составляет плоть фильма куда точнее, чем формальное происходящее. С особой любовью цитирует режиссёр известные имена (Шекспир, Фибоначчи, Калигари, Фауст и т. д.), как бы предлагая зрителю разделить с ним шутку, как бы заведомо помещая себя в ряды бессмертных. Экранные Адам и Ева беседуют с Кристофером Марлоу, будто выросли с ним на одной улице, и вспоминают о Франце Шуберте, словно о собственном дитя, которому помогали делать домашнее задание. Упиваться подобными отсылками — удовольствие действительно не для всех, и это разделение на «эстетов» и «зомби» в фильме слишком очевидно. Тильда Суинтон и Том Хидлстон предельно сдержанны в своей игре, а их внешний вид доведён до статичного совершенства (он в чёрном, она в белом, вечные жених и невеста). В то время как все фоновые персонажи по-человечески расслаблены, многословны, неряшливы. Ни милый, как кокер-спаниэль, помощник Адама, ни безразличный ко всему, кроме денег, сотрудник больницы, ни взбалмошная сестрёнка-гедонистка не достойны, по мнению режиссёра, большого внимания. Ведь все они увлечены преходящим, мелким, ненужным.

И тут, кажется, ничего больше не остаётся, кроме как откупорить бутылочку чего-нибудь красного, вязкого, откинуть голову и прождать следующие сто лет, лелея пистолет с деревянной пулей за пазухой… Но тем примечательней финал картины, где окно в вечность открывается не только для искусства. Где два жарких человеческих тела, сплетённые воедино, безошибочно определяются как неразделимое целое. И становятся не просто любовниками, но упованием. На то, что вместе можно прожить вечность. На то, что вечность можно прожить, если вместе.

30 мая 2017 | 19:27

О, как можно?.. Есть ли в мире хоть один человек, способный перенести на плёнку это? Отчаянье, стыд, слёзы нежности. Игралище бесконечных скорбей. Неуловимую, переменчивую, вкрадчивую прелесть. Адскую печь сосредоточенной похоти. Очарованный остров (зеркалистые отмели, алеющие скалы), где играют нимфетки, никогда не взрослея.

Скандальность «Лолиты» всегда бежала впереди паровоза (который обречённо гудел лишь о любви, о любви), едкий дым непристойности всегда застил глаза «добропорядочным» гражданам, строящим мир-труд-май и объединяющимся в ячейки общества. О романе, попавшем в список самых выдающихся произведений двадцатого века, принято говорить вскользь, принято говорить не так. Говорить о чём угодно — о красоте языка, о детальном воссоздании реалий, о яркости персонажей — но никогда не говорить о главном. И, конечно же, всегда добавлять, что главный герой аморален, низок, развратен.

Вот и версия Стэнли Кубрика напоминает робкую речь школьной учительницы перед вымахавшими за лето десятиклассниками: она вроде как и хочет рассказать им про «Лолиту», но уже знает, какими скабрезными смешками всё обернётся. Уже и сама краснеет, пытаясь подобрать нужные слова. Уже сожалеет, что это не Толстой и не Гоголь, благопристойные классики, несущие разумное-доброе-вечное. Уже начинает опускать важное и сдвигать акценты на второстепенное.

«Не так» начинается с первой же сцены: Кубрик открывает фильм почти тарантиновским диалогом-перестрелкой, сея псевдо-интригу («За что он его?..») и вальяжно позволяя Питеру Селлерсу выдвинуть своего персонажа на передний план. Экранный Клэр Куильти действительно вышел куда ярче своего «бумажного» варианта: он остроумен, говорлив и пластичен. Мгновенно перевоплощаясь из одной ипостаси в другую, он, тем не менее, сохраняет легко узнаваемую харизму. Проблема лишь в том, что Селлерс всухую обыгрывает Джеймса Мэйсона, и Гумбольт Гумбольт, многострадальный рассказчик и главный герой, выглядит на его фоне нерасторопным увальнем.

Вообще, добрая половина фильма отдана вспомогательным персонажам: Куильти, Шарлотте и т. д. Режиссёр не торопится вводить в повествование Лолиту, потчуя зрителя комичными зарисовками «о нравах современного общества». И это всё, конечно, забавно и замечательно, но уж слишком напоминает водевиль. Если Набоков порой и заигрывал с шаржами, то скорее от скуки. Кубрик же прочно соединяет фарс с основной сюжетной линией, отчего главные герои не вызывают никаких эмоций, кроме лёгкой ухмылки.

Подбор актёров на ведущие роли вообще ставит в тупик. Джеймс Мэйсон больше похож на мешок картошки, тихо гниющий в углу, чем на мужчину, терзаемого вожделением. Мало того, что режиссёр не посчитал нужным раскрыть его прошлое («Не оттуда ли, не из блеска ли того далекого лета пошла трещина через всю мою жизнь?») или хоть как-то обозначить нетрадиционные наклонности, так актёр и сам не особо старался передать всё многообразие чувств, охватывавших героя. Его тяга к Лолите кажется естественной, а никак не запретной. Ну какой мужчина устоит перед молодой, стройной девушкой?.. Да-да, девушкой, не девочкой. Хоть Сью Лайон на момент съёмок и было всего лишь четырнадцать, выглядит она на все семнадцать. В фильме заведомо не упоминается возраст Лолиты, однако, вряд ли кто-то спутает её с ребёнком. Несмотря на то, что есть в актрисе и «слегка кошачий очерк скул», и «тонкость и шелковистость членов», притягательна она половозрелой женской красотой, а не той таинственной нимфеточной прелестью, о которой писал Набоков.

Вторая часть фильма полностью посвящена Лолите и Гумберту, но показаны в ней лишь внешние события. Откровенных сцен в принципе нет, есть лишь намёки, объясняющие взрослому зрителю, что происходит, но не как, не почему… А ведь именно это «как» («огонь моих чресел, грех мой, душа моя») позволяет писателю взмыть над понятием «совращение малолетних», именно это «почему» («Я уверен всё же, что волшебным и роковым образом Лолита началась с Анабеллы») раскрывает в главном герое не просто влечения плоти, но и сердца. Набокову потребовалось триста с лишним страниц, чтобы охватить все моральные, плотские и чувственные аспекты «преступления». Кубрик, кажется, не тратит на это ни кадра. Что манит Гумбрета в Лолите? Мучится ли он угрызениями совести? Почему в финале готов принять её такой, какая есть? Что она сама, в конце концов, в нём нашла? Почему позволяла так обращаться с собой? Всем этим вопросам не нашлось места в двух с половиной часах повествования, зато его нашлось с избытком для комических эскапад Куильти и Гейзихи.

Конечно, в 62-м году невозможно было бы обойти требования цензуры, но Кубрик выдаёт спорные решения даже там, где нет никакого эротизма. Почему, например, открывая сборник стихов, Гумберт читает Лолите «Улялюм», а не «Аннабель Ли», хотя у Набокова были явные отсылки ко второму произведению? Зачем было закольцовывать повествование историей о Куильти и вообще придавать ему столько значения? Где во внутренней речи Гумберта хоть толика филигранной красоты, вложенной автором? Представленный Набоковым четырёхсотстраничный сценарий был использован режиссёром лишь постольку поскольку, да и позже писатель не слишком лестно отзывался об экранизации («the film is only a blurred skimpy glimpse of the marvelous picture I imagined»). И тут действительно непонятно, зачем Кубрику потребовалось экранизировать «Лолиту», если о бережном отношении к тексту речь не шла? Зачем связывать себя этими тремя слогами («кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу…»), ставшими притчей во языцех, если можно было снять комедию с Питером Селлерсом в главной роли? Неужто действительно, как школьная учительница, просто шёл «по программе»: «Заводной апельсин», «Лолита», «Сияние»?..

Как бы то ни было, мир об этом уже вряд ли узнает. Мир узнал других Лолит — тех, что скрываются под буквами ХХХ и разгуливают в синих чулках по песням популярных исполнителей. Что с цензурой, что без, набоковская Лолита по-прежнему живёт лишь на печатных страницах — в единственном бессмертии, которое может разделить с ней Гумберт Гумберт и впечатлительный читатель.

4 мая 2017 | 20:12

Ложь делает людей одинокими. Ложь заставляет натянуто улыбаться, поддерживать светские беседы, но постоянно оглядываться через плечо. Когда что-то гложет внутри и никому — ни одному человеку — нельзя об этом сказать, мир превращается в минное поле. Любая мелочь может кольнуть по больному и разорвать кропотливо поддерживаемую видимость «нормальной жизни» на мелкие кусочки. Но иногда кажется, что лучше ползать брюхом по мокрому песку, рискуя подорваться, чем собственноручно вручить злопыхателям чеку от гранаты…

Округ Монтерей, живописно раскинувшийся на побережье Тихого океана, с фасада кажется чуть ли не землёй обетованной. Здесь живут люди, которые могут позволить себе любоваться заходящим в залив солнцем прямо из собственной спальни. Люди, у которых есть домработницы, няни и личные психологи. Люди, которые выглядят так, будто сошли с обложек журналов. Но не секрет, что богатые тоже плачут — только втихомолку. Пытаются ослепить друг друга дорогими нарядами, белоснежными улыбками, блестящими достижениями, но дома, за закрытыми дверями, сходят с ума от одиночества, бессилия, ужаса. Навязчивый, липкий страх — что однажды их секреты раскроются, что однажды всё закончится — тянется за ними шлейфом, как «Шанель N5».

В центре повествования находятся три женщины, у каждой из которых в шкафу — рядом с вечерними платьями — висит по скелету. Ситуации сами по себе банальны: супружеская измена, случайная связь, бытовое насилие. Кажется, что всё это уже было, что всё это пошло и неинтересно. Однако, сериал забирается под кожу уже с первых кадров, во многом благодаря ведущим актрисам. Николь Кидман, Риз Уизерспун и Шейлин Вудли удалось создать настолько яркие, настолько разные, и при этом абсолютно правдоподобные образы, что за них начинаешь переживать с самого начала. Взбалмошная, любопытная, острая на язык Мэдлин отнюдь не раздражает своими кричащими нарядами и эксцентричным поведением. За всеми её выходками легко угадывается незажившая обида и готовность стоять за правое дело. Тихая, сдержанная Селест лишь на долю секунды вызывает недоумение — «Зачем она терпит?..» Но это непростой выбор, и все её сомнения ещё окажутся у зрителя на ладони. Наконец, скрытная, вечно задумчивая Джейн одним своим взглядом перечёркивает стереотип о «малолетней мамаше». Подобную решимость воспитывать сына в одиночку, дать ему самое лучшее, можно лишь глубоко уважать.

Что связывает этих женщин? Ведь не просто тот факт, что их детям исполнилось шесть лет, и они пошли в один класс. Начинаясь со школьного скандала, действие разворачивается, в основном, вокруг семейного очага каждой из героинь. Вылезают все подводные камни отношений с мужьями, рифами торчат проблемы воспитания, тревожным шёпотом набегают сомнения о наследственности. От диалогов в буквальном смысле невозможно оторваться. Даже когда знаешь, что будет сказано, что сейчас произойдёт («Ударит… вот-вот ударит!»), этого ждёшь, застыв от ужаса и восхищения. И несмотря на общую типичность ситуаций, финал способен удивить даже опытных зрителей.

Что приятно, ни на кого из героев не навешиваются ярлыки. Даже те мамаши, которые поначалу представляются отъявленными стервами, ближе к концу оказываются обычными женщинами, стремящимися к простому человеческому счастью. Они всего лишь хотят быть любимыми, хотят защитить своих детей от опасности. И что же поделать, если иногда для этого необходимо… немного солгать? Только теперь не друг другу, а всем вместе. Теперь каждая из них точно знает, какой скелет висит в шкафу другой. И ложь — вместо барьера — становится щитом. Ложь, в кои-то веки, объединяет.

18 апреля 2017 | 22:24

Создатели сериалов в последнее время из кожи вон лезут, чтобы, прежде всего, удивить зрителя. Супергерои, антиутопии, криминал, другая историческая эпоха — что угодно, но только не привычный мир за окном. Психические расстройства, сверхспособности, гипертрофированные черты характера — просто must have.

Но в один прекрасный момент от этого всего устаёшь. Понимаешь, что меняется только платье, обёртка. Понимаешь, что в большинстве случаев король-то вообще голый… И так остро хочется чего-то настоящего! Так хочется посмотреть на обычных, живых людей! Людей, способных на щедрость, доброту и любовь. Людей, которых захочется уважать, пусть даже они — такие же, как мы.

А такие же ли?.. Нет, я нечасто встречаю супружеские пары, где чувства настолько же крепки и искренни, как у Джека и Ребекки. Я нечасто вижу такое же взаимопонимание между братом и сестрой, как у Кевина и Кейт. Я нечасто встречаю людей, которые способны усыновить ребёнка другого цвета кожи и считать его своим. Нет, создатели сериала не идеализируют своих персонажей, но в каждом эпизоде обязательно возникает момент, когда по телу бегут мурашки и думаешь про себя: «Я тоже хочу так!..» Хочется, чтобы в жизни окружали именно такие люди: люди, которые желают только добра и которые могут это добро привносить.

Каждый из героев — это своя история, свой набор страхов и стремлений, и в этом они — как мы. Они совершают ошибки, они причиняют друг другу боль, они таят обиду в душе; но они также помогают друг другу, жертвуют собой, пытаются измениться. Их реакции на происходящее на удивление живые, исполненные нюансов и противоречий. С каждой серией предыстории становятся всё глубже, некоторые сцены приобретают второе дно. Танец Ребекки из первой серии кажется всего лишь милой шалостью супругов, но тот же самый танец к финалу сезона приобретает оттенки стыда, прощения и горького сожаления. Что удивительно, сценаристам удалось одинаково глубоко раскрыть всех центральных персонажей: Джека и Ребекку и их троих детей Кевина, Кейт и Рэнделла. Каждый из них в тот или иной момент повествования вызывает то возглас восхищения, то гримасу боли, то взрыв хохота. Никто из них не кажется однобоким или плоским. Несмотря на то, что их проблемы довольно предсказуемы (Кейт страдает от ожирения, Кевин мечется между славой и искусством, Рэнделл — единственный темнокожий в семье), тонкая и естественная подача происходящего просто приковывает к экрану.

К сожалению, под конец первого сезона создателям стал слишком очевиден финансовый успех сериала, и поэтому стали проглядывать конъюнктурные моменты. Например, сюжетная линия про настоящего отца Рэнделла выглядит несколько вымученной — и наспех оборвавшейся. А бесконечно оттягиваемая разгадка, что же случилось с Джеком, и вовсе заставляет закатить глаза к потолку, припоминая другой известный сериал «Как я встретил вашу маму». Остаётся лишь надеяться, что во втором и третьем сезоне сценаристы не продадут душу дьяволу окончательно и напишут достойный финал для более чем достойных (и уже таких близких) персонажей.

В любом случае, уже вышедшие восемнадцать эпизодов если не идеальны, то просто по-человечески хороши. Мало кому удаётся уже в первой же серии вызвать слёзы, причём, слёзы не от боли, а от не помещающейся в душу благодарности, что есть такие люди, которые совершают такие поступки… И это в наше время дорогого стоит. Куда дороже спецэффектов, фантастических сюжетов и запатентованного сарказма.

13 апреля 2017 | 23:58

«Я просто хотела попасть туда, где не ловит мобильный телефон», — говорит Таэко. Говорит уже на середине фильма — и тогда ещё сама до конца не понимает, что имеет ввиду. Зачем она приехала сюда? Что ищет на этом острове, где нет ни души? Ищет — или, может, бежит от чего-то?..

Идея отказа от благ цивилизации ради пресловутого «познания себя» в последнее время приобретает всё большую популярность. И хотя о главной героине этого фильма поначалу не рассказывается почти ничего, зрителю легко угадать в ней обычного жителя мегаполиса, угнетённого вседоступностью товаров массового потребления и в то же время настолько привыкшего к комфорту, что не представляющего свою жизнь без целого ряда вещей. Мы видим это в огромном чемодане, который Таэко усердно тащит за собой из аэропорта, мы читаем это в её возмущённом взгляде, когда в отеле никто не торопится ей услужить. Героиня ведёт себя, как среднестатистический турист: собирается осматривать достопримечательности, ходить по магазинам, читать книги и любоваться закатом. И хотя никто из других гостей ей в открытую не мешает, все они ведут себя, мягко говоря, странно.

«Хамада» мало похож на отель в привычном смысле слова. Здесь хозяин отменно готовит, но никогда не спрашивает, что гости хотят на ужин. Здесь на завтрак приходит местная учительница биологии, и никто не спрашивает с неё денег. Здесь пожилая женщина может зайти к тебе в комнату, пока ты спишь, и смотреть на тебя, пока не проснёшься. Она же ведёт какую-то диковинную зарядку на берегу океана и продаёт сладкий лёд. Первую часть фильма Таэко довольно скептически наблюдает за происходящим и даже пытается сбежать в другой отель, но очень скоро начинает понимать разницу между новомодным местом с «концепцией» и просто домом, где всем хорошо. «Гости приезжают сюда, чтобы млеть», — говорит хозяин, раскладывая кусочки мяса и овощей на гриле. И Таэко перестаёт задавать вопросы, перестаёт ожидать сервиса и выбора. Постепенно копируя причудливое поведение других гостей, постепенно заглушая назойливый голос разума шумом день-деньской плещущегося океана, она наконец-таки расслабляется…

Современному человеку часто не хватает умения просто остановиться и быть. Ценить то, что есть, вместо того, чтобы расстраиваться из-за того, чего нет («Я не люблю сладкий лёд, я бы выпила чего-нибудь прохладительного»). Современному человеку так не хватает тишины — и в окружающей среде, и внутри, в голове. Всё нужно облечь в слова, объяснить, определить. Постоянно нужно получать информацию. Современный человек одержим планами и сроками. Современный человек не представляет жизни без денежных отношений. Распорядок дня в отеле «Хамада» кажется странным и даже комичным потому, что здесь всего этого нет. Здесь можно сидеть на берегу океана, пока не надоест. Здесь можно есть сладкий лёд, забыв о том, что ты его не любишь. Здесь можно искренне удивляться, по-детски округлив рот — «О!», когда первая капля дождя падает тебе на лоб. Здесь можно радоваться, когда — в обмен на приготовленную тобой еду — ты получаешь вырезанную из бумаги фигурку или сыгранную на мандолине мелодию. Здесь можно просто быть таким, каким человек задумывался природой. Счастливым. Свободным. Спокойным.

Режиссёр подводит к этой идее так же ненавязчиво, с такой же благодушной улыбкой, как хозяин отеля разговаривает с Таэко. Фильм не завлекает ни сюжетом, ни кричащей живописностью, ни особой оригинальностью. Даже персонажи здесь обозначены лишь условно: у них нет ни прошлого, ни будущего, а в настоящем они все предаются одному и тому же — млеют. Млеют в весеннем солнце, как кошки. Мурлычут при виде еды и просто радуются друг другу. Сложно не захотеть оказаться там, вместе с ними, где даже самые обычные действия (например, варка фасоли) исполнены какого-то священного смысла и удовольствия. Ведь все мы, в нашей суете, в нашем достатке и разнообразии стремимся лишь к одному — к счастью. А, может быть, оно действительно в мерном движении волн, в смене дня и ночи, во вдохе и выдохе?..

26 марта 2017 | 18:07

Каково это, когда тебе за 60, и единственный близкий человек умирает? Выбивает ли это почву из-под ног? Покрывает ли чёрным саваном весь мир? Звенит ли в перепонках невыносимым воплем утраты?.. Японцы, такие эмоциональные в анимэ, в жизни обычно куда сдержаннее. Главный герой фильма, тюремный служащий пенсионного возраста, кажется, почти никак не реагирует на смерть любимой жены. Он не рвёт на себе последние волосы, не обливается горючими слезами и не торопится точить кинжал для сэппуку. Он всего лишь чинно подаёт заявление на увольнение, сколачивает пару табуреток для своего минивэна и отправляется на другой конец Японии, чтобы исполнить последнюю волю усопшей.

Путь, как это часто бывает в хороших роуд-муви, становится не просто физическим перемещением из точки А в точку Б, но духовным обновлением. Наблюдая рассветы и закаты, беседуя с разными людьми, которые встречаются по дороге, Эиджи Курашима одновременно прощается с любимой женщиной и пытается понять, есть ли жизнь после. Бесконечная лента дороги запускает в мыслях своё кино: воспоминания журчат тонким звоном фурина и переливаются тёплым золотом зрелых отношений. Эиджи и Йоко встретились уже не молодыми, поэтому на экране нет места романтическим жестам, робким прикосновениям и первым поцелуям. Связь героев несколько иного характера: она исполнена заботы, почтения и нежного любования друг другом. Сцена, где Йоко поёт перед заключёнными, рождает внутри невероятное чувство: кажется, что душу можно раскрыть без остатка и отпустить её к небесам, и она будет парить вместе с птицами, а потом — со звёздами, и под конец сольётся со вселенной воедино. Сердце молчаливого одиночки Эиджи было обречено (обручено?) с самого начала: он любил Йоко, смеющуюся на параде, Йоко, дующую в колокольчик, Йоко, целомудренно прикрытую одеялом. Они мечтали исколесить всю Японию в самодельном фургоне, и Эиджи кропотливо делал мебель… Вот только он не знал, что когда будет вбит последний гвоздь, от Йоко останется лишь память.

Это не сразу становится очевидным, но люди, которых встречает главный герой в своём путешествии, так или иначе имеют за плечами опыт семейной жизни. Отвлекаясь на их истории, Эиджи и сам задаётся многими вопросами. Что ждёт его в конце поездки? Будет ли смысл возвращаться домой? Почему прощальная открытка Йоко была так немногословна?.. Игра Кена Такакуры неэкспрессивна: на лице можно рассмотреть лишь следы растерянности и ближе к концу — умиротворения. В фильме вообще нет прямых указателей на эмоциональное состояние героя, есть лишь некий медитативный фон: туман, окутывающий руины замка Такеда, солнце, садящееся в залив, песня, проливающаяся из прошлого в настоящее… Японцы, как ни одна другая нация, умеют видеть великое в малом и важное в повседневном. Вот и здесь каждая деталь настолько органично вписана в «окружение», что далеко не сразу придаёшь увиденному значение. Как и в жизни, всё кажется мелочным — пока в один прекрасный момент не складывается в цельную картину.

Несмотря на тяжёлую тему, фильм сам по себе довольно светлый. Переживание утраты не гиперболизируется, а сцена погребения праха в открытом море скорее дарит освобождение и наполняет душу тихой благодарностью. За всё, что было, и — как ни странно — за всё, что будет. Ведь путь Эиджи Курашимы ещё не закончен, просто следующий отрезок ему придётся пройти не об руку с любимой женщиной, а неся её в сердце.

16 марта 2017 | 07:33

…Весь мир молчит — затем,
Что в мире Бог, а Бог от века нем.
(Иван Бунин)


Двое молодых священнослужителей едут из Португалии в Японию, чтобы разузнать о судьбе предыдущего миссионера и укрепить учение Божие на чужбине. Если предыдущее предложение не вызвало у вас ни одного вопроса (ну хотя бы «На кой чёрт конвертировать буддистов в христиан?» или «Зачем нам на это смотреть в 21-м веке?»), то можете смело идти на этот фильм. Ибо Мартин Скорсезе на семьдесят пятом году своей жизни снял картину исключительно о религии и — более того — картину, которую требуется во многом принимать на веру.

Как и в случае со своим оскароносным проектом («Отступники»), вдохновение режиссёр искал на Востоке. Одноимённая книга Эндо Сюсаку перенесена на экран почти дословно, однако, это не всегда благотворно влияет на рассказываемую историю. Писатель не уделяет большого внимания мотивации персонажей: падре здесь веруют, потому что они — падре, а японские крестьяне охотно перенимают обычаи европейцев, потому что, по всей видимости, они единственно верные. В книге не освещается связь религии ни с политикой, ни с условиями существования; автор не ведёт теологических споров, не сравнивает буддизм и христианство. Миссия отца Родригеса — это данность; страдальческие, в исступлении шепчущие «параисо» бедняки — это просто факт. Мартин Скорсезе перенимает подобную манеру повествования: он тревожно-молчаливо наблюдает за событиями, не пытаясь вскрыть их первопричины, не копаясь особо в душах персонажей.

По сути, всё, что происходит в фильме — это издевательства над японскими вероотступниками, перемежаемые схоластическими диалогами («Вы едете сюда, ничего не зная о нашей стране!» — «Истина едина для всех стран и народов») и стенаниями отца Родригеса: «Господи! Почему ты молчишь?!» Собственно, на последний вопрос режиссёр и пытается ответить на протяжении двух часов сорока минут, не жалея длинных кадров, меланхоличных пейзажей и тоскливого музыкального сопровождения. Уже через полчаса однотипные сцены начинают вызывать хроническую зевоту, а сомнения молодого падре в исполнении Эндрю Гарфилда превращаются в паутину из соплей. Изощрённые пытки над верующими не трогают — скорее, кажется нелогичным, что все они добровольно идут на смерть ради деревянной иконы, привезённой из-за бугра. К тому же, ни один крестьянин не раскрыт как личность, и потому ни одного из них не жалко. Сопереживать здесь вообще никому не получается, хотя, кажется, все предпосылки для реалистичной, противоречивой истории есть: и испытание веры священника, и персонаж-Иуда, и неглупый Инквизитор, пытающийся объяснить главному герою, насколько тонкое дело — Восток… Но всё это сыплется мелкими каплями дождя на песок, в конечном итоге превращаясь в склизкое месиво, в котором вязнешь — вместо того, чтобы найти просветление.

С технической и визуальной сторон фильм почти идеален. Он весь выдержан в серо-синих, холодных тонах, подёрнут липким туманом и испещрён солёными брызгами. Япония здесь представляется неким болотом, в котором загнивает любая надежда на «параисо» (рай). Христианские образы (на иконах и в сердцах) подтачиваются медленно, но верно — длительными ливнями, настойчивыми, цикличными прибоями, методичными допросами. Каждый новый кадр — что камень, брошенный в распятого Христа, что волна, накатывающая на мятущуюся душу главного героя. Эндрю Гарфилд здесь на удивление живой, человечный — словно и не игрался никогда в «Человека-паука», словно был рождён носить библейскую бороду.

Однако, сколь бы безупречна ни была «картинка», как бы правдоподобно ни исполнялись роли, само содержание фильма остаётся спорным. Нерелигиозному человеку, пришедшему на сеанс, будет банально неинтересно наблюдать за происходящим. Ему будет, мягко говоря, наплевать, распространится ли христианство в Японии и почему Бог всегда молчит… Каких-то попыток сделать фильм универсальным для всех зрителей, добавить в него другие вопросы и аспекты, превратить религию в метафору Скорсезе не делает. И оттого на титрах в душе звучит лишь молчание, и далеко не у всех оно будет равно тихой молитве и беззвучному Присутствию.

29 января 2017 | 20:19

City of stars…

В этом городе каждый — звезда. Сгоревшая, но светящаяся на старых постерах; или ещё не вспыхнувшая, но колющаяся — сквозь прутья временной работы — яркими лучами. В этом городе вечных огней, безудержно мигающих фотоаппаратов и непрекращающейся музыки… В этом городе пылающей мечты и ослепительного одиночества в толпе…

Себастьян играет джаз, но вынужден зарабатывать рождественскими мелодиями в ресторанах. Миа пишет пьесы и бегает на пробы — в свободное от приготовления капучино-вам-зефирками-посыпать время. Их история начинается со среднего пальца, прорезавшего жаркую лосанджелесскую пробку на дороге. Продолжается грубым толчком в плечо, показным безразличием и шуточками ниже пояса. И заканчивается, естественно…

Нет, перемотайте. Финалы есть в жизни. А на экране, на вечно голубом, как мечта, экране, есть только она — солнечная, счастливая страна… Ла-ла-лэнд.

В своём втором фильме Дэмьен Шазелл одержим всё тем же: человеческим талантом и его развитием. Только если Эндрю Ниману, для того, чтобы стучать по барабанам со всей своей неистовостью, требовался Учитель, то здесь героям помогает то, о чём они так прочувствованно поют… It`s love… Yes, all we’re looking for is love from someone else. Любовь, опускающаяся на душу незаметно, как летние сумерки. Любовь, шепчущая в ухо настойчиво, как шум прибоя. Любовь, отплясывающая на сердце свой беспокойный, бешеный ритм.

Райан Гослинг и Эмма Стоун, кажется, просто созданы для того, чтобы красоваться вместе на экранах и постерах. Такого органичного и естественного дуэта в кино не случалось давно. Весь водоворот эмоций, захлёстывающий персонажей, актёры отыгрывают, словно шутя: и притягательную дерзость, и сочувственное понимание, и домашнюю нежность… Им веришь — безоговорочно, бесповоротно, с первого взгляда. Но самое главное: вместе с ними падаешь в эту мечту о любви, что звучит внутри непрекращающейся, до боли идеальной мелодией. Here’s to the fools who dream, crazy as they may seem… Ведь только это и движет нами, только это вдыхает жизнь в измученную отказами душу. Миа наконец-то пишет пьесу и занимается её постановкой. Себастьян, буквально за шкирку вытаскивающий Мию на собеседование, одним этим действием берёт такую высоту, какой нет на клавишах его пианино. И всё это могло бы закончиться аккордом «долго и счастливо», если бы судьба создавалась на нотном стане…

Но мечты, как огни, не горят вечно. Там, на Голливудском холме, где видно звёзды, Миа и Себастьян всё ещё танцуют свой первый танец, всё ещё поют: «Этому никогда не бывать!», подозревая, что это уже происходит… Где-то в параллельной вселенной это запечатлено навечно, это звучит на повторе, как сломанная пластинка. А внизу, где копошатся люди, где кофе с собой, самба-тапас и пробки на дорогах, уже играет другая музыка. Идёт другое кино. И резонанс скрипичным смычком режет душу… Вот сейчас, на выдохе, через секунду, ещё через одну, Себастьян снова тронет клавиши… Нет, пожалуйста, не надо!.. Ведь мы почти забыли…

Ведь мы всегда будем помнить.

Там, в другом измерении (которое, может быть, находится у нас внутри?..), будет литься мелодия, будут в нежном объятии сплетаться два голоса, и все слова будут лишь об одном. Вне времени — но в мечте. Ведь…

City of stars
Never shined so brightly

18 января 2017 | 21:27

Последние летние деньки. Жара, пыль на губах, джинсы в пятнах. Через пару дней уже в школу, а пока можно гулять с утра до ночи: играть в карты в шалаше, посмеиваться над Тедди и его обожжённым ухом, орать песни во всё горло и бегать от соседской собаки. А можно и отправиться в приключение! Ведь мальчишкам, сделанным из пружинок и стекляшек, всё нипочём: ни двое суток пути по рельсам-шпалам, ни прибывающий — так некстати — поезд, ни воющие в лесу койоты. Потому что где-то там, на границе округа, лежит тело, и почему-то так необходимо его увидеть… Словно в этот момент ты внезапно повзрослеешь, или мир перевернётся с ног на голову.

Нет, девчонки так не дружат! Девчонки чинно сидят дома, красят губы маминой помадой и оттачивают походку перед зеркалом. Девчонки не лазят через заборы, не ночуют в чистом поле и не пытаются утопить друг дружку в болоте. Девчонки вообще никогда не ходят толпой — только по одиночке или парочками (чтобы было, с кем пошушукаться). А ведь дружба — настоящая дружба — возникает только в деле, а не в пустых пересудах. И даже если дело это — детская выдумка («И чего им дома не сиделось?»), в пути мальчишки столкнутся с неожиданными трудностями, и — осознанно или нет — сделают выбор своей дальнейшей судьбы.

Действие неслучайно происходит перед первым сентября и началом Средней школы. Это сегодня, сейчас четверо друзей бодро прыгают через шпалы и горланят популярные песни 50-х годов. Сегодня они лопают фастфуд и говорят о комиксах. Но уже завтра, уже послезавтра их разделят по профильным классам, и перед ними замаячит будущее… Каким оно будет? Вымощенной дорожкой из жёлтого кирпича, упирающейся в ржавый трейлер, беременную потаскушку и непостоянные (хорошо, если легальные) заработки? Перед глазами — старшие братья, разъезжающие на краденых автомобилях, мусолящие девочек на заднем сиденье и прячущие в бардачке револьвер. За спиной — уже такие недетские обиды, такое глубокое (хоть и во многом интуитивное) понимание жизни. «Они даже не спросили, я ли это сделал», — говорит Крис, описывая инцидент с воровством в школе. Они и не спросят. Мир будет вешать ярлыки и вечно ставить палки в колёса, и найдутся ли силы, чтобы всему этому противостоять, чтобы вырваться из порочного круга?..

Примерно с середины фильма начинается разделение четырёх друзей: пока Тедди и Верн радуются обычным мальчишеским шалостям, Крис и Горди рассуждают почти по-взрослому, делятся самым сокровенным. Картина перестаёт казаться семейной и подёргивается дымкой горькой ностальгии. Всё-таки неспроста введена фигура рассказчика, взрослого Горди, ставшего писателем и теперь всматривающегося в собственное прошлое… Что он ищет там? Безмятежность, которая больше никогда не повторилась? Уверенность в том, что бок о бок с тобой верные друзья? Или тот переломный момент, когда детство кончилось?

Выбор, который сделали Крис и Горди в финале, столкнувшись с шайкой старших братьев-головорезов, определил их судьбы. Будущее, что громыхало за горизонтом предстоящей грозой, наконец-таки пролилось первой каплей дождя — и смыло дорожку из жёлтого кирпича… И у мальчишек — пусть не у всех, но всё же — появился шанс.

26 декабря 2016 | 22:29

Труби, Гавриил, труби
Хуже уже не будет
Город так крепко спит
Что небо его не разбудит


Четверо подростков пришли поздравить учительницу с днём рождения. Цветы, подарки, сбивчивые слова — и злой умысел, таящийся в масляных глазах. Она им так рада — добрая Елена Сергеевна. Она надевает парадное платье, накрывает на стол и улыбается, постоянно улыбается. А им нужен ключ. Ключ от сейфа, где лежат выпускные работы. Ключ от светлого будущего.

Двадцать лет назад такой сюжет мог лечь в основу только разговорной драмы. Сейчас же, в 2016-м, абсолютно те же события легко трансформируются в триллер, вроде «Не дыши». Так и представляется, что дорогая Елена Сергеевна в один прекрасный момент вытаскивает автомат Калашникова из-под ржавой ванны и начинает охоту на наивных сосунков, пришедших за халявой… И говорит это лишь о том, что опасения Эльдара Рязанова, выраженные в этом фильме, оправдались. Одно «новое поколение» сменилось другим, и теперь нас не то что выспренними речами не проймёшь, теперь и кровь, и обнажёнка с экрана — это обычное дело, иногда даже скучное, неизобретательное.

Рассуждая на извечную тему, «куда катится мир», режиссёр, безусловно, руководствуется благими намерениями, но использует слишком двусмысленные ориентиры «добра» и «зла». Подростков он чернит «новомодным» брейкдансом и «фирмОй», Елену Сергеевну же облагораживает томиком Булата Окуджавы на полке и скромным платьем в горошек. Однако, никто из присутствующих в тот вечер на злополучном празднике не двигается в рассуждениях дальше наносных ценностей, не выходит на искренний контакт. Учительница, как заведённая, говорит фразами-лозунгами вместо того, чтобы посмотреть в глаза своим ученикам. «Я верю, что настоящий талант всегда найдёт дорогу», — заявляет она с убеждением. А перед ней стоит семнадцатилетний парень, который боится, что его таланта недостаточно, что его место займёт кто-то другой, у кого деньги и связи. Ему обидно и горько. Ему, на самом деле, не нужен этот ключ от сейфа с контрольными, ему нужна поддержка и любовь. А ему, по сути, говорят: «Если ты не пробьёшься, значит, у тебя нет настоящего таланта». И пусть Елена Сергеевна — учительница математики, а не литературы, за двадцать лет преподавания она могла понять, что ключ к воспитанию не слоганы, а диалог.

Дети зачастую скептически относятся ко всему, что говорят учителя. И не потому, что их не волнует «разумное-доброе-вечное», а потому, что их самих, детей, никто не слушает. Вот приходит семнадцатилетняя девушка Ляля к учительнице и говорит: «Я Набокова прочитала в оригинале». А учительница только морщит нос и уходит: «Не читала, но осуждаю». И всё, конец разговора. И после каждого такого случая Ляля понимает, что её чувства и мысли никого не интересуют, что каждый маленький жизненный выбор ей придётся делать самостоятельно. А выбор всё равно делать придётся, потому что мир не стоит на месте, и нельзя вечно танцевать один и тот же вальс и декламировать Пушкина. И выбор этот — в условиях тотального недоверия учителям и родителям — будет продиктован как раз таки наносными факторами: что скажут ровесники, что считается «крутым» и т. п. Неудивительно, что многие так и вырастают с этими побрякушками вместо ценностей, врастают в них кожей. Удивительно, что учителя вопрошают: «Я разве что-то неправильно сказала?.. Тогда почему они меня не слушают?»

Образ Елены Сергеевны должен был быть лучом света в тёмном царстве, а вышла лишь жалкая тень советской пропаганды. Конечно, она выгодно отличается от подростков отсутствием эгоистичного умысла, но этого мало, ох, как мало!.. Ей не веришь, к ней не хочется прислушиваться. Кажется, что она стоит на своём лишь оттого, что ей всегда это внушали: надо умирать за правое дело, надо грудью на амбразуру… О том, что жизнь не чёрно-белая, она и помыслить не может. И потому к финалу, когда приходится выбирать из двух зол, она просто ломается.

Приятно, что конец у фильма неоднозначный. В детях вскрывается-таки сердце, но через трагедию; а учительница теряет почву под ногами, забывает все свои фразы-лозунги и только молчит… Режиссёр указывает на развязку конфликта ненавязчиво: наглухо закрытой дверью и приглушённым завыванием сирены Скорой помощи. И если бы такими же полутонами раскрывался и основной конфликт, возможно, картина бы производила более сильное впечатление. Но мы имеем то, что имеем: попытку «народного» режиссёра, так всем полюбившегося своими лирическими комедиями, сменить весовую категорию и замахнуться на серьёзную драму. Попытка, к сожалению, особым успехом не увенчалась.

23 декабря 2016 | 22:27

Смотрите также:

Все рецензии на фильмы >>
Форум на КиноПоиске >>




 

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...