всё о любом фильме:

AdaBort > Друзья

 

Друзья в цифрах
всего друзей5
в друзьях у4
рецензии друзей365
записи в блогах-
Друзья (5):

В друзьях у (4):

Лента друзей

Оценки друзей

Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Однажды, устав от невыносимой легкости скандинавской модели бытия, Андреас — главный герой фильма «Неуместный человек» — шагнул под поезд с перрона подземки, чтобы спустя какое-то время вновь очнутся в еще более невыносимо прекрасном месте, где его уже ждет уютная квартира, работа бухгалтера и пара одинаковых костюмов в шкафу прихожей. И хотя дома здесь похожи друг на друга, небо всегда серого цвета, алкоголь не пьянит, еда не имеет вкуса и запаха, а занятия сексом механистичны, словно движения робота на конвейере высокотехнологичного предприятия, населяющие это место взрослые рациональные люди, именами и эмоциями, напоминающие мебель из магазина ИКЕА, выглядят довольными и счастливыми. Конечно, в той мере, насколько можно выглядеть счастливым, никак этого не проявляя. Впрочем, находится та, в ком страсти чуть больше, чем в кухонной табуретке, однако ее чувственность оборачивается банальной неразборчивостью в связях, что заставляет разочарованного главного героя вновь покончить собой, чтобы затем воскреснуть снова, и снова, и снова…

В общем, если вы хотели узнать, что такое безысходность, вы попали по адресу. Потому что она проявляется здесь и в унылой серо-бежевой гамме, и в фальшиво-приветливых лицах людей, и в их пустых, ничего не значащих репликах; и даже в движениях камеры, которая порой, словно устав следить за растительной жизнью персонажей и их бессмысленными перемещениями, упирается в стену, в то время как о происходящем говорят лишь звуки за кадром. Впрочем, это может быть вызвано и особенностью исходного материала: ведь «Неуместный человек» — это экранизация популярной на Западе одноименной радиопьесы Пера Шрайнера — еще одной истории о противостоянии несговорчивого индивидуалиста и утопически, а может, дистопически счастливого общества.

Идеями и сюжетными поворотами картина напоминает то романы Кафки, то вдруг оборачивается едва ли не пародией на «Быть Джоном Малковичем» Чарли Кауфмана. И так же, как упомянутым произведениям, фильму не чужда нарочитая двусмысленность происходящего, из-за которой так и нельзя до конца понять, является ли загадочный город, ставший местом ссылки Андреаса, раем, адом или просто одним из вариантов альтернативной реальности, которую нельзя покинуть ни при жизни, ни после смерти, отбывая приговор бессрочного пребывания в этом стерильном вымышленном обществе, представляющем собой сатиру на общество вполне реальное. Ведь кто, как не скандинавы, могут поведать миру о радостях жизни в мире равных возможностей, где человек с рождения получает доступ ко всем благам жизни с единственным условием — не выделяться и быть, как все. Недаром, основной жизненной философией в Швеции, которую свои же журналисты зовут «Лагомландет» (от шведского «lagom» — умеренно, достаточно, сносно), является принцип умеренности, рациональности и уместности.

Недалеко ушли от них и соседи по скандинавскому полуострову. И если для суровых викингов воплощением рая была Вальхалла, где утром они погибали в бою, чтобы вечером воскреснуть для бурных пиршеств и ласк страстных красавиц, то их изнеженным потомкам парадизом представляется мир каталогов с мебелью, на страницах которых красиво одетые и причесанные люди едят красиво приготовленную еду из красиво стоящих фарфоровых тарелок. Счастье здесь неотрывно связано с физическим комфортом — все разговоры вертятся вокруг мебели, а выбор дивана в дом коллеги становится предметом настоящего мозгового штурма лучших умов фирмы. Кажется: стоит заменить стул, купить новый компьютер, перекрасить стены — и жизнь станет еще лучше. И это действительно так для эмоциональных импотентов, для которых объявление о расставании заканчивается просьбой отложить его до субботнего визита гостей, а признание в любви — обсуждением недостатков старой ванной, которую, наконец, можно будет сменить на более удобную.

Это не так лишь для Андреаса, который однажды услышал музыку через щель в стене квартиры случайного знакомого и с тех пор всё как будто болен, постоянно ощущая нехватку вкусов, запахов и голосов играющих детей. Всего живого и теплого, отрицаемого и отвергаемого хранителями душевного спокойствия довольного жизнью большинства, стоящими на страже общества, воплотившего идею абсолютной нормальности, умеренности и налаженности быта, которые, как выясняется, могут быть не менее убийственными, чем жизнь в эпоху перемен, которой китайцы пугают своих детей.

24 ноября 2015 | 23:47

Чуть меньше, чем за сто лет до того, как экраны кинотеатров наводнили слезливые мелодрамы об умирающих от неизлечимых болезней подростках, Эрих Мария Ремарк создал эталонный в своем трагизме образ смертельно больной возлюбленной, прототипом которого стала его больная чахоткой первая жена Ильза Ютта Замбона. Для писателя эта история, ставшая частью его жизни, была не просто последовательностью слов на странице, а непрестанно кровоточащей раной; болью, которую он изливал, рисуя образы прекрасных, вечно ускользающих героинь, самой яркой из которых стала Пэт из романа «Три товарища». Образ умирающей любимой женщины возникал и в «Жизни взаймы», и в других произведениях автора, сопровождая его до последних дней, как и отношения с Ильзой. Но далеко не все его творения достигли уровня упомянутых романов. В частности это справедливо для рассказа «По ту сторону», который писатель не решился опубликовать, но который решили экранизировать ушлые голливудские продюсеры, снявшие по нему фильм «Другая любовь».

В этой картине, снятой, кажется, лишь для того, чтобы в очередной раз воспеть красоту голливудской дивы Барбары Стэнвик, словно в древнегреческой трагедии, все возведено в абсолют. Неизлечимо больная, божественно талантливая и смертельно прекрасная пианистка Карен Дантон приезжает в расположенный в Альпах санаторий для больных туберкулезом и тут же сводит с ума всех местных мужчин во главе с главным врачом. Впрочем, о болезни героини поначалу говорят лишь показания термометра, зачитываемые медсестрой, да встревоженные взгляды доктора, в то время как цветущая Карен меняет наряды, правит колесницей, музицирует или меланхолично созерцает с балкона красоты местной природы, а затем и вовсе сбегает прочь со случайно встреченным на лесной тропинке плейбоем-миллионером, который заворачивает ее в меха, дарит кольцо с огромным рубином и увозит в Монте-Карло.

В итоге акцент картины смещается с трагедии угасания молодой, полной сил женщины на воплощение на экране глупенькой мечты об идеальном уходе из жизни, когда-то блестяще сформулированной героиней пьесы «Быстрее, чем кролики»: «Я хочу, чтоб я такая вот лежу, а вокруг — все-все мои мужики. Стоят и рыдают, потому что поняли, что я-то и была лучшая женщина в их жизни, а уже поздно. А я, главное, такая красивая-красивая, в платье черном с люрексом, шикарном…». Только несмотря на всю красоту и роскошь, так любимые кинодеятелями Золотого века Голливуда, все эти уловки не вызывают переживаний ни за жизнь Карен, ни за судьбу ее романтических отношений, между участниками которых не возникает ни химии, ни электричества, ни каких-либо других видов реакции.

Впрочем, может во всем виноват режиссер Андре Де Тот, который, если в чем и преуспел, так это в съемках хорроров и остросюжетных фильмов? Недаром, его детище — картина «Музей восковых фигур» — по сей день будоражит воображение фанатов фильмов ужасов и режиссеров, пытающихся повторить успех первоисточника. Потому лучше всего в «Другой любви» передана гнетущая атмосфера идиллического на первый взгляд лечебного заведения, заключающаяся в постоянном предчувствии смерти, у которой, как и у жизни, много цветов и запахов. Смерть в больнице носит белое. Это цвет стен; цвет орхидей, по ошибке посланных цветочным магазином в палату уже скончавшейся пациентки и полученных ее новой обитательницей; это цвет простыней, которыми накрывают умерших от ночного легочного кровотечения. Смерть слышна в царапании веток по стеклу палаты и в стуке железных дверей морга. И хотя, уберегая пациентов от отрицательных эмоций, врачи и медсестры говорят об отъезде переставших спускаться к ужину постояльцев санатория, всем известно, что покинуть эти стены можно лишь в каталке, покрытой той самой белоснежной больничной простыней.

Поэтому и бояться у Стэнвик получается гораздо убедительнее, чем любить. И потому так хороши сцены, где ее героиня, осознав серьезность своего положения и острую жажду жизни, бежит прочь от стерильных стен санатория и фальшивых обещаний влюбленного врача, запрещающего всё, кроме надежды. Надежды, которая в данных обстоятельствах приравнивается к самообману. Такому же, какому поддался Де Тот, решив ненадолго переключиться с хорроров на мелодрамы.

12 ноября 2015 | 14:44

Старость, как известно, не радость. Вот и Вуди Аллен, благоразумно решив, что время соблазнения несовершеннолетних падчериц безвозвратно кануло в лету, завязал с сарказмом, отправил на пенсию своего внутреннего желчного невротика и переключился на романтику. А какой город манит всех романтиков мира? Конечно же, Париж! Но не настоящий, а Париж с картинок рекламных буклетов, причем желательно без населяющих его жителей. Потому что старина Вуди, хоть и прикинулся романтиком, однако людей от этого любить больше не стал. Поэтому его Париж — это полупустой город без пробок, афропарижан и с туристами, не путающимися под ногами у настоящих романтиков, а высаженными на пароходики, уносящие их за горизонт. Это Париж, по которому ходят белые счастливые люди в не менее белых брюках. Город, прекрасный в любую погоду и время суток. Но особенно в полночь, когда часы на старой башне бьют двенадцать раз, с Золушки осыпается макияж, карета превращается в тыкву, а реальная жизнь оборачивается сущим кошмаром, от которого хочется убежать куда-нибудь в двадцатые годы прошлого века.

И если вы, не дай Бог, не разделяете страсти режиссера к самому романтичному городу на Земле, то ваш мозг может закипеть уже на начальных титрах, на фоне которых звучит захлебывающийся от восторга и срывающийся едва не в щенячье поскуливание голос главного героя — сценариста и начинающего писателя Джила Бендера — рассказывающего своей невесте Инесс о том, что если бы не обязательства перед работодателями и не ипотека за виллу в Беверли-Хиллс, то он непременно остался бы жить в Париже и начал писать романы. Здесь так и хочется добавить, что, вероятно, если бы герой жил на Байконуре, то запускал космические корабли бороздить просторы Вселенной, а если бы родился в Челябинске, то пошел работать на металлургический завод. Однако, если такие мысли и посещают его невесту, то она до поры до времени благоразумно их скрывает, планируя довести помолвку до логического завершения и уже затем спустить своего романтично настроенного возлюбленного обратно на землю.

Впрочем, романтик по Вуди Аллену — это довольно специфическое существо. Во-первых, он должен постоянно говорить о том, что он настоящий романтик, для того, чтобы окружающие об этом ненароком не забыли, а также, чтобы почувствовали себя прагматичными сухарями и не забывали о том, что они на самом деле всего лишь псевдоинтеллектуалы. Во-вторых, он увлечен исключительно собственной персоной и совершенно не интересуется чувствами окружающих: зная о приверженности отца своей невесты к республиканцам, он называет их помешанными психопатами. Если его возлюбленная хочет ехать в Версаль, то он долго и нудно будет отказываться, ведь сам он хотел пообедать в каком-то кафе, где сто лет назад Джойс был замечен за поеданием жареной колбасы. А если ей захочется отправиться на танцы, он бросит ее и пойдет гулять по ночному городу.

Он же романтик!

Это ради него изгибается временная парадигма и у его ног останавливается ретро-автомобиль, из которого машут рукой люди в такой же ретро-одежде и везут его прямо на вечеринку, где он сразу попадает в ближний круг Фрэнсиса и Зельды Фицджеральд, которые знакомят его с самим Хемингуэем, а Гертруда Стайн вызывается прочитать его писанину на четырехстах страницах. При этом Хемингуэй выглядит так, словно до сих пор не попрощался с оружием: он все время рвется в драку, пьет не просыхая, таращит глаза и сыплет пафосными фразами о любви и смерти, словно надерганными из статусов школьниц «ВКонтактике». Затем эту компанию разбавляют карикатурные Пикассо и Дали, при этом последний предстает законченным идиотом, без умолку болтающим о носорогах. А в довершении всего наш герой становится объектом вожделения некой Адрианы — любовницы всех живущих на тот момент в Париже или бывших там проездом художников и писателей. Возможно, кому-то станет интересно, чем мог увлечь столь искушенную особу голливудский сценарист средней руки. Что ж, ответ лежит на поверхности — он романтик! Правда, при этом скуповат, а если говорить честно, то просто жаден и вороват. Потому что постоянно бубнит про экономию, а потом просто ворует у своей невесты серьги для того, чтобы подарить их тайной возлюбленной из прошлого.

В общем, мало того, что сам персонаж вышел малосимпатичным, так еще и сыграть его выпало Оуэну Уилсону, которого в этом фильме не переигрывали разве что фонарные столбы на улицах Парижа. И если в картинах уровня комедий Бена Стиллера или братьев Фаррелли его образ восторженного идиота шел на ура, то здесь, как бы сильно герой ни пучил глаза и ни изображал восхищение местными достопримечательностями, предстает он отнюдь не романтичным писателем, а инфантильным дурачком, зацикленным на идее собственной непризнанной гениальности. В итоге фильм получился каким-то набором дурных литературно-художественных анекдотов, подобных тем, что сочинял Д. Хармс. Одна беда, для В. Аллена и для всех критиков, пишущих восторженные отзывы об этой красивой снаружи, но жуткой внутри картине, все очень серьезно. А ведь, как говорил незабвенный барон Мюнхгаузен, самые большие глупости в мире делаются с серьезным выражением лица. Что, собственно, и требовалось доказать.

1 ноября 2015 | 19:21

Летом 1977 года Нью-Йорк находился во власти двух убийц: невыносимой жары и маньяка, называющего себя Сыном Сэма. Они словно соревновались в количестве жертв, и когда вечерами стихал зной, и жители бедных кварталов спешили вдохнуть остывающий воздух грязных, пыльных улиц, на сцену выходил человек с пистолетом, возомнивший себя карающей рукой Вельзевула. Днем он бился головой о стену, умоляя замолчать древнего демона, являющегося ему в обличии соседского пса, а ночами расстреливал в упор случайных прохожих и припозднившиеся влюбленные парочки в припаркованных автомобилях. Так плавящийся от зноя город начал погружаться в пасть безумия, порожденного животным страхом смерти. А заголовки газет, возвещающие о возвращении «убийцы 44-го калибра», и кадры репортажей новостей с матерью одной из жертв, смывающей с тротуара мозги дочери, сумели нагнать ужас даже на публику городских окраин, обычно безразличную ко всему происходящему за пределами ее уютного мирка.

Однако люди, как тараканы, приспосабливаются ко всему. И жизнь в итальянской части Бронкса продолжала идти своим чередом: пока женщины работали, мужчины проводили время за праздной болтовней и уничтожением стратегических запасов пива и пиццы. Винни, душа местного общества, рыскал по кварталу в поисках орально-анальных удовольствий, которые не решался получить от своей законной жены, а его друг Ричи вернулся из Манхеттена, поразив местное население прикидом панка и британским акцентом. И, кажется, если бы не полиция, неосмотрительно попросившая местных боссов мафии о помощи и тем самым в их глазах расписавшаяся в собственном бессилии, ничего бы не смогло встревожить мерное течение жизни доморощенных охотников на ведьм. Благо что гордым потомкам сицилийских мафиози достаточно простого подозрения в виновности, чтобы закатать предполагаемого убийцу в асфальт или утопить в Гудзоне.

Впрочем, и Спайка Ли интересует отнюдь не процесс расследования. Для выросшего в соседнем Бруклине режиссера не важен ни убийца, ни те, кто на него охотятся по долгу службы. Гораздо больший интерес для него представляет жизнь традиционного общества в сферическом вакууме. То, как судорожно оно начинает цепляться за свои консервативные ценности, почуяв угрозу собственной жизни. Как видит преступника в каждом, посмевшем покуситься на неприкосновенность прежних устоев. Так же, как в Средние века сжигали ведьм во время эпидемии чумы, которую считали происками дьявола и Божьей карой за грехи человечества, поборники традиционных ценностей из Южного Бронкса в конце двадцатого века готовы принести в жертву Ричи, чья вина заключается исключительно в его инаковости. В том, что позволяет себе слушать другую музыку, носить ирокез, сниматься в порно и встречаться с девушкой, которую весь район считает вавилонской блудницей, или попросту шлюхой.

Спайк Ли предельно жесток в изображении людей и не питает иллюзий в их отношении. Население части большого города изображено им не менее дремучим, чем жители какой-нибудь глухой деревни в окрестностях Аляски. Они словно не замечают жизни, проносящейся совсем рядом в ритме громыхающих семидесятых, атмосферу которых режиссер воссоздает с искренней любовью. Да, детка! Вот ради чего на самом деле мистер Ли затеял головокружительное путешествие в стиле диско по Нью-Йорку эпохи сексуальной революции и по местам боевой славы ее верных сынов: клубу «CBJB» — мекке зарождавшегося панка, «Студии 54» — точке притяжения самых модных фриков и первому свингер-клубу «Plato`s Retreat» — месту самых разнузданных кокаиновых оргий. По тому Нью-Йорку, где творил Энди Уорхолл, где ночи всегда были в стиле буги, где девиз «секс — наркотики — рок-н-ролл» был констатацией факта, а не поводом для ностальгических вздохов вчерашних бунтарей и вчерашних певцов.

Он и в рассказчики выбрал свидетеля реальных событий — журналиста Джимми Бреслина, того самого, кому было адресовано первое послание Сына Сэма с обещанием продолжать убивать. Бреслина, который так же, как и сам Ли, любит и одновременно ненавидит Нью-Йорк и знает восемь миллионов историй о городе, где летом 1977 года прославились двое убийц: жара и маньяк Дэвид Берковиц, известный также как Сын Сэма.

21 октября 2015 | 16:03

Наконец, на экраны вышел «Багровый пик» Гильермо дель Торо — фильм, который, по слухам, напугал самого Стивена Кинга. Но то ли король ужасов постарел и стал более впечатлительным, то ли промоутеры что-то приврали, однако назвать эту картину одной из самых страшных за последнее время язык не поворачивается. По крайней мере, в кинотеатре испуганно взвизгнули лишь пару раз во время появления призраков. И то преимущественно из-за их внешнего вида: в «Багровом пике» они, вопреки законам жанра, являются героине не в том виде, в каком отправились на тот свет, а представляют собой гниющие трупы с непропорционально длинными пальцами и свисающей с костей плотью. Однако после пары эпизодов к ним быстро привыкаешь, и они уже не вызывают сильных эмоций.

Впрочем, это совсем не означает, что фильм плох. Дель Торо, как никто другой, хорош в нагнетании саспенса. Недаром ведь по сети ходит шутка, что самым страшным является чихнуть в пустом доме и услышать в ответ «Будь здоров». Так вот, режиссеру это явно известно. Поэтому с самых первых кадров в зрителе пытаются пробудить детские иррациональные страхи монстра под кроватью: смерть матери от черной холеры, черный же лакированный гроб, судорожное подергивание ручки невидимым посетителем, скрип внезапно открывшейся двери в пустом доме, тревожная музыка — все вместе создают такое напряжение, что любой невинный предмет, возникающий в кадре, кажется потенциальным орудием убийства.

Впрочем, сюжет также недвусмысленно намекает на приближение драмы. Зловещая пара аристократов — брат и сестра Шарп — прибывают в Бостон из Великобритании. И в то время, пока инфернальная сестрица, в которой довольно сложно узнать всегда лучезарную Джессику Честейн, услаждает слух американских нуворишей мрачными фортепианными пьесами, ее брат соблазняет дочь местного богача Эдит, романтичную особу, сочиняющую на досуге романы о привидениях и мечтающую о литературных лаврах Мэри Шелли. Разумеется, любящий отец будет против этой связи и, став препятствием на пути охотников за наследством, поплатится за это жизнью. И вот, когда юная Эдит, сыгранная Мией Васиковска, отчаянно напоминающей себя же в роли Джейн Эйр, полетит на огонек страсти, подобно глупому мотыльку, начнется развитие той самой страшной истории.

При этом дель Торо совсем не пытается запутать зрителя. Он повсюду расставляет маячки, указывая на то, кто же является главным злодеем. Вот загорелся зловещим светом кроваво-красный камень в кольце Люсиль Шарп и красной же кровью показалась глина, привезенная в Америку из родового поместья Шарпов; вот похожий в своих черных очках на зловещие насекомое Томас Шарп обсуждает с сестрой схему соблазнения невинной Эдит в эпизоде, следующем за жутковатыми кадрами поедания еще живой бабочки десятками муравьев. И этот мотив насекомых, пожирающих друг друга, будет повторяться на протяжении всего фильма. Недаром халат Эдит так напоминает крылья бабочки, в то время как Люсиль, бродящая со связкой ключей на поясе по огромному, опутанному паутиной лестниц дому, похожа на огромную черную паучиху.

Но дель Торо создает атмосферу дискомфорта не только зрительными, но и звуковыми образами. В ход идет и пробирающая до костей музыка Фернандо Веласкеса, и большие черные мотыльки, являющиеся в некоторых религиях символом души покойного. Они кружат там, где появляются призраки, вызывая неприятный холодок шелестом сухих дрожащих крыльев; а порывы ветра на улице или шум воды оборачиваются стонами ветхих стен или завываниями в ржавых трубах.

Символичен и образ разрушающегося дома Шарпов — старинного родового поместья, похожего на логово то ли Синей Бороды, то ли заколдованного принца из «Красавицы и чудовища». Здание с запретными комнатами и прогнившей крышей, отданное на растерзание дождям и ветрам, медленно погружается в красную, словно пропитанную кровью невинных жертв, глиняную почву под грузом хранимых им мрачных тайн. При этом, несмотря на весь мистический антураж, фильм внезапно оборачивается психологическим триллером, что, однако, не мешает дель Торо использовать такой затертый до дыр штамп классического ужастика, как глупое поведение персонажей, принимающих пищу из рук отравителей и отправляющихся на встречу с потенциальными убийцами в одиночку и без оружия.

В то же время в одном режиссер остается оригинален — в своем излюбленном способе убийства, успешно примененном им еще в «Лабиринте Фавна» — контрольным в голову. Неважно, чем будет нанесена травма: раковиной, тесаком, лопатой, ножом… Сколько бы увечий ни было нанесено персонажу, он, словно зомби, не умрет, пока ему не проломят череп. Психиатры смогли бы, видимо, усмотреть здесь последствия какой-то психологической травмы в прошлом режиссера, нам же остается лишь констатировать факт странного пристрастия дель Торо к разбиванию голов и уродованию лиц. И кто знает, не этим ли фактом был напуган маэстро Стивен Кинг. Хотя кому, как не ему, знать, что все имеют право на свои маленькие слабости. Особенно, когда дело касается мастеров по нагнетанию атмосферы ужаса.

8 из 10

18 октября 2015 | 22:59

Сейчас в это сложно поверить, но в далекие восьмидесятые показ детского кинофильма по телевизору был настоящим праздником. Дети ждали его и делили свои выходные на до и после передачи «В гостях у сказки», когда должен был состояться плановый полет фантазии, подкрепленный визуальными образами с голубого экрана. В то время на советском телевидении царили произведения А. Птушко, А. Роу и других отечественных режиссеров, периодически разбавляемые кинопродукцией дружественных соцстран. Наряду с ними на наши экраны попал и плод интернационального сотрудничества немецких и американских кинематографистов — фильм-сказка «Бесконечная история» по роману Микаэля Энде. И хотя автор оказался недоволен экранизацией и открестился от своей причастности к сюжету, нельзя отрицать, что, несмотря на сильное упрощение исходного материала, создатели фильма, не только перенесли на экран основные сюжетные линии, но и сумели передать дух книги (точнее, ее первой части), по которой снят фильм.

«Бесконечная история» не была похожа ни на одну из сказок того времени, именно поэтому она так запомнилась и полюбилась тем, кому посчастливилось увидеть ее в детстве. В картине используется прием истории в истории, создающий эффект сопричастности к происходящему. А кому в детстве, а иногда и в более зрелом возрасте не хотелось оказаться участником событий, описанных в любимой книге, пусть даже изобилующей мрачными, а порой трагическими эпизодами?

Именно это происходит с десятилетним Бастианом — трусоватым, неуклюжим мальчиком, воспитываемым после смерти матери холодным и безразличным отцом. Над ним издеваются одноклассники, учителя жалуются на его рассеянность и средние способности, и он бежит от реальности в мир книг, одной из которых оказывается «Бесконечная история», чья обложка украшена двумя бронзовыми змеями, кусающими друг друга за хвост. Данный символ был выбран Энде не случайно — во многих индоевропейских культурах он служил олицетворением бесконечности. В романе Энде эти две змеи стали также символом взаимного дополнения: реальности, которая является полноценной, только будучи скрашенной надеждой и фантазией; и вымысла, который становится живым и объемным лишь в тесной связи с реальной жизнью. Создатели фильма посчитали эту идею слишком сложной для детского понимания, и предпочли ее проигнорировать, однако в финале герои, а с ними и зрители самостоятельно приходят к осознанию этой истины.

История, рассказанная в волшебной книге, описывает несчастье, постигшее страну Фантазию — она исчезает и рушится на глазах, и никто не знает, как остановить ее гибель. Но происходит это не по вине сил зла. Фантазию разрушает Ничто, предстающее как безликая, бесформенная сущность, состоящая из туч и воздушных вихрей и рожденная из людских страхов и отчаяния. Потому положительные и отрицательные персонажи истории оказываются в одинаково бедственном положении — в случае исчезновения Фантазии им всем грозит неминуемая гибель. И создатели картины не скупятся на изображение трагических смертей: сцены тонущего в трясине коня или скорбящего по погибшим друзьям великана способны тронуть сердце не только ребенка, но и взрослого.

Спасителем государства выбирают юного охотника, ловкого и отважного Атрейо, воплощающего в книге альтер-эго Бастиана. Именно путешествие Атрейо по просторам Фантазии в поисках средства спасения страны и ее королевы становится для Бастиана способом преодоления собственных страхов и боли. Сострадая охотнику, потерявшему на болотах печали коня, единственное близкое существо, Бастиан будто бы вновь переживает смерть своей матери. И в этом контексте Ничто является олицетворением той эмоциональной опустошенности, которая остается после утраты близкого человека. Так же как ритуал спасения Фантазии, заключающийся в переименовании королевы волшебной страны, являющейся одновременно матерью и защитницей своих подданных, оказывается волшебным психотерапевтическим приемом — ведь давая ей имя своей покойной матери, Бастиан впервые за долгое время решается произнести его вслух.

И все же, несмотря на всю психологическую подоплеку, в первую очередь «Бесконечная история» остается необычайно красивой сказкой для детей. И несмотря на отсутствие цифровых технологий, а, может, именно благодаря ему, населяющие страну сказочные персонажи выглядят удивительно реалистично, ведь все они создавались в натуральную величину на основе сложнейших механизмов, способных передать их мимику и движения. И даже по прошествии многих лет одно упоминание об этом фильме рождает в памяти образы мудрых сфинксов, гигантской черепахи, забавных эльфов, и добрейших великанов и драконов. Недаром в Баварском музее кинематографии дети до сих пор спешат обнять куклу дракона удачи Фалькора — добродушного пушистого существа с выразительной собачьей мордой, ставшего символом этой истории о бесконечности человеческой фантазии и всепобеждающей силе веры в чудеса.

7 октября 2015 | 10:23

В сорок пятом угадаю,
Там, где — боже мой! -
Будет мама молодая
И отец живой.

Геннадий Шпаликов

Серый осенний день, жгут листья. Аллея парка, в конце которой возвышается монумент в память о пропавших без вести советских воинах, неуловимо напоминающий издали колокольню с крестом. Мерно качающиеся под музыку из песни «Братские могилы» пустые качели — символ первых лет жизни миллионов советских детей, разделивших со своими матерями и всем народом тяготы военной поры. Так начинается «Я родом из детства», первый фильм, снятый после окончания режиссерского факультета ВГИКа в 1966 году режиссером Виктором Туровым по сценарию Геннадия Шпаликова, талантливого поэта, сценариста и режиссера, трагически не сумевшего достичь соразмерных своему дару высот.

В 2013 году, казалось, только ленивый не читал его стихотворение «По несчастью или к счастью, истина проста…», затертое до дыр Первым каналом во время пиара сериала «Оттепель» — очень уж ярким представителем поколения шестидесятников был автор его строк. В нем Шпаликов парой фраз рассказал о своем детстве, которое, несмотря на собственный завет «никогда не возвращаться в прежние места», он воскресил в сценарии к фильму «Я родом из детства». Причем в картине, действие которой происходит в приграничном белорусском городке весной сорок пятого года, на удивление гармонично переплелись биографии и режиссера, и сценариста.

Чудом выживший в концлагере Туров, куда он был угнан вместе с матерью, и Шпаликов, в последние дни войны потерявший отца, воевавшего в Польше, несмотря на все пережитые ужасы военного времени, смогли снять пронзительно грустное, но одновременно светлое кино, главными героями которого являются дети, которые заглянули в глаза смерти, но сумели выжить. Смерть стала для них обыденностью, их отцы больше никогда не вернутся домой, их дома и города разрушены, но они верят, что впереди их ждет долгая счастливая жизнь.

Сценариям Шпаликова свойственно отсутствие четкой единой линии. Справедливо это и для картины «Я родом из детства». Жизнь друзей Игоря и Женьки показана лишь немногим подробнее, чем судьбы их одноклассников и других жителей городка, чьи истории создателям фильма удается мастерски передать в коротких эпизодах. Это и руководитель школьного хора в увешанной медалями гимнастерке, комиссованный домой после потери руки; и потерявший на фронте зрение молодой солдат, мечтающий обрести любовь; и пытающийся покончить собой офицер, узнавший о том, что все его родные погибли. Лишь немногим выделяется по продолжительности история Женькиной семьи, прожившей всю войну с надеждой на возвращение отца и узнавшей о его гибели уже после Дня Победы.

Для создателей картины интересна не столько история, сколько проживающие и творящие ее люди, которые, несмотря на советскую доктрину, выглядят в фильме отнюдь не винтиками в механизме системы. И этот личностно-ориентированный подход также является типичным для сценариев Шпаликова, взявшего за образец творения французской новой волны и итальянского неореализма. Недаром в фильме столько крупных планов лиц актеров: достаточно вспомнить гамму переживаний героини Нины Ургант, которые отражаются на ее лице, когда она понимает, что муж, вернувшийся на один день под конец войны, должен снова уезжать на фронт; или сцену на уроке немецкого, когда Игорь, у которого война отняла половину семьи, отказывается изучать язык врага. По этой же причине во время сцены казни нацистов камера направлена не на них, а на лицо находящегося среди зрителей мальчишки, чью семью они уничтожили.

Режиссер умело сочетает в картине документальные и художественные съемки, используя архивные кадры в эпизодах народного ликования в День Победы или при возложении цветов к братским могилам под исполненную Марком Бернесом песню Владимира Высоцкого. Владимир Семенович и сам появляется в кадре. Более того, роль вернувшегося с войны соседа главного героя стала первой крупной киноролью артиста. Знакомый с его творчеством Туров не только позвал его в картину, но использовал в фильме несколько его песен. И хотя самому актеру доверили исполнить лишь «Звезды», но именно с «Я родом из детства» песни Высоцкого начали звучать с большого экрана. «Высота», «В холода» и уже упомянутые «Братские могилы» наряду с «Синим платочком» и спетыми детским хором песнями «Враги сожгли родную хату» и «Широка страна моя родная» трогают за душу не меньше, чем происходящее на экране.

По опросу белорусских критиков «Я родом из детства» был признан лучшей картиной за всю историю кинематографа Белоруссии, а оператор Александр Княжинский называл его в числе своих лучших работ. И пусть он не относится к числу фильмов, входящих в обязательную программу эфира федеральных каналов в День Победы, он всегда останется чем-то очень родным и личным для тех, кто успел застать страшные военные годы и для всех тех, кто не хочет о них забывать.

28 сентября 2015 | 15:41

В истории человечества много позорных страниц, и все они написаны кровью. Страницы Первой мировой войны написаны кровью десяти миллионов солдат и двенадцати миллионов гражданских. Главному герою фильма «Птичья песня» Стивену Рейсфорду, потерявшему любовь, а вместе с ней желание жить, также суждено было стать безликой единицей в этом списке, еще одной фамилией, которую нанесут на стену триумфальной арки, возведенной в честь очередной годовщины очередной кровавой бойни.

Хрупкий мальчик с нервными пальцами, прячущий за жесткостью душевную боль, а за военным мундиром — разбитое сердце, в 1916 году он оказался в окопах Северной Франции не ради славы или иной великой цели, в которую давно уже не верил. Он ставил эксперимент на себе и на других, исследуя, как низко способен пасть человек, оказавшийся в нечеловеческих условиях, и понял, что этому падению нет конца. Он и сам был бы рад пасть туда, где стираются грани между человеком и животным, где можно закрыть глаза и тут же стереть из памяти размозженную выстрелом голову фронтового товарища, минуту назад рассказывавшего о новостях из дома; где можно стоять, опираясь для устойчивости сапогом в труп однополчанина, и стрелять-стелять-стрелять в невидимого врага, такого же дикого и обезумевшего от страха и боли.

Он хотел забыть о том, кем был, однако насмешливая судьба вновь привела его в город, где жила та, кого он пытался стереть из памяти; чьи глаза и профиль он бесконечно выводил на бумаге; та, воспоминания о ласках которой распаляли его воображение, не давая уснуть по ночам, когда над головой грохотали снаряды. Он звал ее в бреду, лежа среди трупов и неотличимый от них, и ее имя, свежее, словно дыхание ветра в душный летний день, удерживало его на грани смерти.

Изабель…

Он узнал ее в другой жизни, когда в 1910 году приехал во Францию из Лондона по заданию фирмы, чтобы увидеть, как запускают ткацкие станки — детище прогресса, отнимающее хлеб у протестующих рабочих — но вместо этого влюбился в прекрасную жену хозяина ткацкой фабрики, любезно предоставившего приезжему комнату в своем роскошном особняке на окраине Амьена. Погруженный в собственные заботы грозный муж, ночами поколачивавший жену в отместку за свое мужское бессилие, даже не заметил, как сначала робко, а потом все ярче разгоралось пламя страсти между хозяйкой и гостем. Как становились всё дольше случайные прикосновения. Как желание сквозило в скрещении взглядов, в скольжении белокурого завитка по нежной шее, в легком взмахе пушистых ресниц… Когда открылась правда, оскорбленный супруг пожелал им убираться в ад, и вот ад нашел Стивена.

Несмотря на полное несходство с героем легшего в основу фильма романа «И пели птицы», черноглазым и черноволосым Рейсфордом, Эдди Редмейну с его хрупкой ломаной грацией удалось идеально передать образ юноши, впервые познавшего сильное чувство и навсегда отдавшего себя в его власть. Хороша в роли Изабель и французская актриса Клеманс Поэзи. Также мало схожая внешне с литературной возлюбленной Стивена, она не только тонко передает жажду жизни юной жены, жестоко подавляемой суровым супругом, но и являет собой идеальную пару для персонажа Редмейна, гармоничную даже внешне — нежная прозрачная кожа актеров словно лишний раз подчеркивает уязвимость их персонажей, противопоставляя их окружающему грубому миру, где красивой народной песне предпочитают напыщенное представление, а любви — видимость семейного счастья. Кадры, изображающие их постепенно зарождающееся чувство и сцены близости, настолько совершенны, что кажется, возникшее между ними напряжение можно ощутить физически.

При этом режиссер Филип Мартин взял на себя смелость изменить не только внешность персонажей, но и хронологию развития действия, заменив линейное построение сюжета мозаичным, перемежая сцены мирной жизни и военной действительности. Благодаря чему ему удалось сохранить интригу, заставляя зрителя гадать, какую мрачную тайну может скрывать юный лейтенант, готовый приговорить подчиненных к расстрелу за малейшую провинность, но в то же время до последнего вздоха держащий за руку умирающего солдата своего взвода с развороченной взрывом грудной клеткой. Одновременно режиссер добивается яркого контраста между сценами мира и войны, постепенно раскрывая историю прошлой жизни Стивена и его несчастной любви, прерываемую эпизодами страшных смертей английских солдат. Это видно даже в выборе цветовой гаммы: яркой и сочной для довоенного времени и темной, серо-коричневой, а временами почти черно-белой при изображении сцен сражений. Впрочем, во второй части, посвященной последним годам войны, над полями боя вновь светит солнце, сияющее в ярко-синем небе, однако на его фоне почерневшие от копоти стволы израненных деревьев, изрытая снарядами земля и здание разрушенной артобстрелами церкви выглядят еще более дико и неестественно. Так же неестественно, как пение птиц в подземных туннелях, взятых туда, чтобы предупреждать о нехватке кислорода; как случайные смерти товарищей Стивена, уже успевших пообещать своим родным скорое возвращение в еще не отосланных письмах. Настолько же неестественно, как эта бессмысленная война, собирающая урожай тысяч и тысяч жизней тех, кто уходит по пыльной дороге в стоптанных сапогах с ранцем за плечами под песню «Я сложил свои беды в походный мешок». Война, уничтожившая четыре государства, а вместе с ними всех, до кого успели добраться ее костлявые руки; отнимающая отцов, мужей, братьев и сыновей, и оставляя вместо них сотни братских безымянных могил и стопки пожелтевших писем на пропахшей табаком бумаге. Война, о которой стыдно вспоминать и которую стыдно забывать.

И пусть фильм завершается на мажорной ноте, воспевающей всепобеждающую силу любви и неистребимость желания жить, однако в глазах выживших навсегда останется ужас увиденного и скорбь по погибшим.

13 сентября 2015 | 23:04

В начале восьмидесятых, когда старый мир скрипел по швам, но об этом еще никто не догадывался, США и СССР, две вечно враждующих империи, на полных парах неслись к горячей стадии Холодной войны. Хрупким барьером между коммунистической и капиталистической идеологией стала граница Западной и Восточной Германии. Но конфликт интересов пролегал не только по линии государственных границ, он разделял друзей и разрушал семьи, оставляя когда-то близких людей по разные стороны пропасти идеологических противоречий.

Сериал «Германия 83», одно из последних детищ немецкого телевидения, хоть и рассказывает о событиях более чем тридцатилетней давности, однако они словно списаны с сегодняшних выпусков новостей. Именно к 1983 году возмущение Соединенных Штатов вводом советских войск в Афганистан достигло своего предела и стало поводом к развертыванию ядерного арсенала и проведению учений НАТО на территории ФРГ, под самым носом у правительств стран Восточного Блока. И теперь вопрос о том, кто кого, заключался лишь в скорости нажатия на красную кнопку ядерного чемоданчика, к которому алчно тянули руки главы спецслужб по разные стороны Берлинской стены. Ведь это в шпионских фильмах ядерными атаками и уничтожением планеты грозят патологические злодеи и прочие террористы, а в реальном мире хрупкое равновесие висит на тонкой ниточке, которую держат в руках прекрасные с виду люди, правители ядерных держав, мерящиеся достоинствами своих ракетно-зенитных комплексов.

И, как это обычно бывает в кино, судьба всего мира оказывается в руках одного человека — двадцатичетырехлетнего служащего пограничной службы Мартина Роха, которому по решению Штази предстоит перевоплотиться в адъютанта генерала бундесвера и поставлять свежую информацию из гнезда мирового империализма прямо к столу ГДРовских товарищей. Впрочем, на этом сходство с классическими шпионскими фильмами заканчивается, и Мартину, а вместе с ним и зрителям, предстоит узнать, что шпион — это не тот, кто ездит на крутых тачках, спит с моделями, замешивает мартини с водкой и вырубает противника щелчком пальца. Сначала впервые попавший на Запад салага справляется с шоком от песен Roxette в супермаркетах и от полок магазинов, ломящихся от жевательной резинки, ароматного кофе и мармеладок Haribo. Затем он привыкает к американским джинсам, бургерам из фастфуда и прочим прелестям западной жизни, попутно постигая ремесло спецагента, а уже неделю спустя вспотевшими от страха руками вскрывает сейф в кабинете министра другого государства. Он внезапно осознает, что шпион — это тот, кто целует красивую девушку, а несколько часов спустя закапывает в лесу ее труп. Это тот, кто становится невольным соучастником террористических актов, выгодных людям в овальных, квадратных и прямоугольных кабинетах; тот, кто месяцами не видит родных, чтобы потом искупить все тяготы профессии одним моментом триумфа, о котором он никому не сможет рассказать.

Авторы фильма не дают оценок происходящему, не ищут правых и виноватых, да это и невозможно сделать, не обидев хоть одну из сторон: слишком живы по сей день воспоминания о жизни за Стеной в стране, жители которой всё ещё делят себя на весси и осси («западников» и «восточников»), слишком противоречивы мнения современных немцев о коммунистическом прошлом ГДР. Потому в сериале демонизируется не какая-либо из политических систем, а люди, готовые в погоне за мировой славой превратить Европу в выжженную пустыню, объясняя это потребностями национальной безопасности. Впрочем, слово «демонизируется» слишком эмоционально для этого суховатого и по-немецки сдержанного фильма, герои которого, переживая глубокие личные драмы, держат марку и сохраняют хорошую мину, даже если всё вокруг летит под откос.

О немецком происхождении сериала говорит и педантичность в воссоздании атмосферы ранних 80-х, воплощаемой не только в одежде героев, обстановке квартир, автомобилях и репортажах новостей по ТВ, но и в тщательно подобранном саундтреке из песен Tears for Fears, Billy Idol, Udo Lindenberg, Grace Jones, Fischer Z и десятков других исполнителей, чьи хиты гремели в одну из самых отвязных музыкальных эпох. Немало способствует созданию духа времени и картинка, легкой зернистостью и пастельной цветовой гаммой напоминающая произведения киностудии ДЕФА.

При этом интересен тот факт, что первыми зрителями сериала стали именно американцы, в то время как до немецких экранов «Германия 83» доберется лишь осенью. Словно таким образом создатели фильма хотели донести до «Большого Брата» мысль о необходимости большей сдержанности в обращении с ядерными игрушками, вроде системы ПРО, снова возводимой у границ России в попытке понервировать восточного соседа, но еще сильнее пугающей маленькую Европу, едва успевшую воспрянуть после череды бесконечных войн прошлого века и вновь оказавшуюся в точке столкновения чужих интересов. Европу, которая хотела бы просто мирно жить, однако постоянно пребывающую пешкой в чужой игре.

23 августа 2015 | 21:58

Полтора года фильм скучал в компьютерной папке, и вот наконец приморское солнце и долгожданный расслабон сподвигли к просмотру. Фильм нельзя посмотреть на русском, и тот, кого не смущают немного странные на слух австралийские акценты, почерпнет для себя больше, чем я, с трудом улавливавшая порой смыслы. Но впечатления это совершенно не испортило.

Камерная история, как картина импрессиониста, написанная крупными мазками, не страдает излишним психологизмом, просто и открыто показывая, как выпуклы бывают человеческие взаимотношения, когда они разыгрываются на чистом, не отвлекающем от сути равнодушном фоне природы, когда ничего не мешает людям потакать своим страстям. Но не стоит пугаться слова «страсть» — это не мрачные краски европейского кинематографа, не безысходность российского и не болезненная истерия серьезного голливуда. Зритель не страдает от тьмы больных душ — уж слишком сильно дует на острове ветер, он расчищает пространство, и все лишнее и недоброе просто не задерживается здесь надолго.

Те двое, мужчина и женщина, что остались и лаконичные диалоги которых мы наблюдаем вторую половину фильма, могут существовать здесь без каких-либо обременительных наслоений прошлого, и остров становится для них отдушиной, благословенным пространством, где можно быть просто собой, не беспокоясь о впечатлении, производимом на окружающих. Просто люди с материальными телами, скрытыми мыслями, оставленым позади прошлым. Здесь можно спрятаться от себя, убежать и залезть страдающим пугливым крабиком под камушек или обновиться — кто как хочет и кому что ближе. А волшебство ночного огня в огромной стеклянной колбе способствует зарождению маленьких огоньков в настрадавшихся душах, когда слова уже не так важны, как доверие и робкая надежда. Неромантичный быт в сложных природных условиях освобождает от условностей и порождает череду забавных своей простотой и абсурдностью ситуаций, на которых строится канва сюжета.

Редкий зритель доберется до этого фильма, не отмеченного наградами и не воспетого критиками, однако аутентичность истории, приятные небезызвестные актеры, удивительная природа и тяга, мечта некоторых людей о тишине уединения, как героев, так и наблюдающих — убедительные причины, благодаря которым кинолюбителю стоит провести вечер за просмотром этого кино.

Ps: и в океане не без эмоций, так необычно переданных сигнальными флагами маяка:)

16 августа 2015 | 23:00

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...



Друзья по интересам (298)
они ставят похожие оценки фильмам

имя близость

Sergey Kochubeev

81.9054% (40)

Bill The Butcher

80.8261% (40)

GirlWithDragonTattoo

77.9409% (41)

halcyon_O_o

77.0732% (37)

KceHoH

74.4426% (50)

rock of ages

73.818% (41)

maxim chudov

72.7884% (46)

Наталья Ляликова

72.777% (47)

Tatiana_Vavilova

72.3721% (42)

Falleny

72.3% (42)

Russia_102

71.8442% (47)

tanande

71.5178% (47)

King of The New York

71.505% (46)

thresh

70.7688% (61)

kio59

69.8497% (47)

Yaroslav Dobrotsvetov

69.8365% (49)

linkov96

69.256% (48)

di_geiger

69.1037% (49)

FilmsIsLove

69.0916% (47)

Denial List

68.9509% (53)

vicky_meow

68.7674% (51)

Илья Милитдинов

68.5003% (63)

MarsiankaDasha

68.1284% (55)

Alim Hochiev

68.1233% (51)

frosiakim

67.9882% (59)

DeeniskA

67.8009% (48)

Sakon11111

67.7051% (53)

vsaloma

67.6712% (55)

Spook

67.6184% (49)

Дима Харшиладзе

67.4072% (54)