всё о любом фильме:

smidmi1979 > Друзья

 

Друзья в цифрах
всего друзей100
в друзьях у48
рецензии друзей4164
записи в блогах-
Друзья (100):

В друзьях у (48):

Лента друзей

Оценки друзей

Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Ах, добрая диснеевская классика! Изумительно-красочный мультфильм. Он никогда не устареет и не надоест.

Что может быть милее Чудовища, которое учится есть еду столовыми приборами? Что может страшнее его рёва, раздающегося на весь замок? Как посуда и мебель может рассмешить до слёз? Сколько волнительных, чарующих, тревожных, смешных и счастливых моментов фильм 1991 дарил и дарит зрителям, наполняя восторгом их дом.

«Красавица и чудовище» это сказка о смелости, упорстве, любви и переосмысливании своих поступков. В мультфильме есть отважная и независимая девушка Бель, обожающая книга. Есть подлый нарцисс Гастон. Добродушный и глуповатый отец. А есть и Чудовище, крайне противоречивый и сложный персонаж, который в последнее время вызывает бурные дискуссии из-за своего характера. Он вечно раздражён, угрюм, замкнут, но встреча с Белль, с её позитивным отношением к миру, да и вообще с кусочком внешнего мира, которой принесла в дремучий замок девушка, меняет Чудовище в лучшую сторону, а затем помогает исцелиться.

Посыл мультфильма простой — любовь превратит чудовище в человека. На эту тему можно много спорить, но ведь перед нами сказка, где правит добро и волшебство. Иногда нужно погрузиться в эту атмосферу, в которой добро побеждает зло.

Несмотря на магию и любовь, самыми запоминающими в картине остались, наверное, у многих зрителей заколдованные жители дворца — серьёзный будильник, утончённый подсвечник, заботливая мадам чайник и лающий коврик для ног. Без них дворец не был таким живым и чудесным, каким он есть.

Одним словом, изумительный мультфильм.

  • Полезная рецензия?
  • Да / Нет
  • 0 / 0
23 марта 2017 | 00:10

Не так страшен чёрт, как его малютка

Состоятельная парижанка Мишель Леблан владеет крупной компанией по разработке видеоигр для взрослых. После развода с мужем и женитьбы сына она живёт одна в большом доме, который в её отсутствии охраняет ленивый домашний кот. Но охранник из кота, как вы наверно догадываетесь, не самый лучший. Вот почему однажды в дом Мишель вламывается непрошенный гость в маске, который бесцеремонно насилует хозяйку и вдобавок оставляет многочисленные следы побоев на теле. Однако это надругательство вроде как не оставляет глубокого следа в душе жертвы.

Припудрив носик, Мишель уже на следующий день отправляется, как ни в чем не бывало, на службу — руководить производством своей адской кухни, обслуживающей зависимость многочисленных геймеров, как раз ожидающих выпуска очередной брутально-порнографической игрушки. И всё же секс по принуждению пробуждает в Мишель давнюю психотравму, связанную с её детством и отцом — серийным убийцей, отбывающим пожизненное заключение. И кроме того теперь в каждом знакомом мужчине Мишель начинает видеть своего недавнего насильника. Она надеется вычислить его, но совсем не для того, чтобы отправить за решетку…

Эта кичево-трэшевая история после реализации вполне могла обернуться полным провалом для 78-летнего Верхувена, который после долгого периода простоя рисковал впасть в характерный старческий маразм, накрывающий в этом возрасте даже очень хороших в прошлом режиссёров, вдруг будто теряющих связь с реальностью. Однако голландец, несмотря на десятилетие полузабвения, восстал, аки Феникс из пепла. Как Бунюэль, он снял в преклонном возрасте не просто бодрое и искрометное, но ещё и по-хорошему злое кино — бескомпромиссную сатиру на нравы, царящие в современном обществе.

Многим казалось, что Верхувен уже давно исчерпал потенциал той творческой ярости, которая некогда вывела его в число лидеров мировой режиссуры. Он и так пребывал на авансцене достаточно долго, шумно заявив о себе страстными и безрассудными «Турецкими сладостями» ещё в 1973-м году, а затем, перебравшись в Голливуд, ещё два десятка лет наводил шорох на фабрике Грёз, заставляя тамошних толстосумов раскошеливаться на его всё более дорогие и амбициозные проекты. Пока не обжёгся на «Шоу-гёлз»…

Изабель Юппер в то же самое время стабильно гнула свою линию, оставаясь на виду в образе ведущей актрисы французского кино, которой лучше всего удавались роли девиантного характера. Чётко обозначив вектор своих творческих пристрастий в «Пианистке» Михаэля Ханеке, она одновременно сделала ту роль своей визитной карточкой, хотя не раз после этого пыталась либо кардинально поменять амплуа («8 женщин»), либо ещё более усилить парафилическую деструктивность своих героинь («Моя мать»).

Её труды не пропали напрасно: спустя 15 лет после роли преподавательницы музыки Венской консерватории заезжий голландец завлёк 63-летнюю француженку в проект, в котором талант актрисы заиграл новыми красками и неожиданными оттенками. Больше того, именно за эту роль Юппер получила едва ли не рекордное для себя количество призов и номинаций. Её Мишель (не побоюсь оккультного пафоса) — это посланница Ада. Она обслуживает потребности геймеров — анонимной массы потребителей, что предпочитают виртуальный мир миру реальному.

Сама она пребывает в мире, избавленном от стыда. В мире, где все молодятся, даже на пороге смерти, как, например, мать Мишель, собравшаяся замуж за любовника, вполне годящегося ей во внуки. В этой насквозь циничной среде, изнасилование предстаёт не патологией и извращением, а скорее приключением сексуального характера, которое Мишель не прочь продолжить. Главная геймерша относится ко всему происходящему с ней, как к подобию виртуальной игры, и пытается постичь правила этой игры, чтобы сделать её управляемой.

В этой истории, замаскированной под пошловатый детектив, как в хорошем пироге обнаруживаешь по мере разжёвывания несколько содержательных слоёв, пропитанных чувственной влагой исполнительницы и интеллектуальным жаром постановщика. Всякий раз Юппер ухитряется передать не конкретную эмоцию, а «амбивалентную двусмысленность» реакций героини. И здесь это доведено до абсолюта. Поэтому всё время пребываешь в некотором недоумении относительно главного персонажа, силясь понять, что же с ней происходит на самом деле.

Характерный для Юппер «минималисткий стиль» исполнения, когда физиономия актрисы вроде бы мало что выражает, перефокусирует всё внимание на внутреннее проживание, которое в данном случае призвано отразить кардинальное преображение Мишель — из жертвы в чудовище. Эта метаморфоза триумфально отыграна актрисой, которая вряд ли бы вытащила все эти нюансы без помощи режиссёра, неожиданно представшего здесь не склонным к эпатажу парвеню, а мудрецом, уже узнавшим про наш мир нечто такое, о чём мы ещё даже не догадываемся…

19 марта 2017 | 13:22

Молодость это бунт.

У героев фильма парижского ареала обитания, во временных рамках мятежных 70-х существовала альтернатива: выйти на улицу, протестуя против увольнения общественного деятеля, или войны во Вьетнаме, или выражая несогласие с мироустройством; или (sik!) войти в квартиру и не выходить из неё, устроив смуту против сложившихся устоев морали, громя при этом не витрины магазинов, а стереотипы поведения, которые выкристаллизовало заботившееся о своём сохранении человечество, — словом, жить по своим неписанным правилам, выражая этим свое право на свободу

Вот второй вид бунта коварнее. Ха! Трахаться, курить травку, исполнять свои любые дикие желания опаснее, чем рисковать жизнью, будущей карьерой, в условиях опасности, порой всей своей кожей ощущая чувство животного страха?

Тогда встречный вопрос: почему же в финале фильма сладкая жизнь молодо-зелёного трио безысходно текла к своему апофеозу, продиктованному логикой системы, обречённой на самоуничтожение? Той самой системы, моделью которой может служить пресловутый эксперимент с крысами, которые погибали от истощения, не в силах слезть с контактов, стимулирующих центр удовольствия через вживлённые электроды в их примитивном мозгу.

Другими словами, наши инфантильные герои были в одном шаге от участи подопытных грызунов. Их спас не инстинкт самосохранения, который был напрочь усыплён гедонистическими экзерсисами — те невидимые роковые контакты разомкнула протестующая улица, и именно тогда они обрели настоящую свободу, когда отдали себя во власть стихии общественного протеста. Они нашли своё место в жизни, окончательно решив вопрос экзистенции, их место там. где дуют ветры перемен, где кровь наполняется кислородом свободы, где причастность к истории ощущается на подсознательном уровне.

Возможно новоиспечённые мятежники ещё вернутся в свой затхлый пропитанный фимиамом чувственных наслаждений квартирно-ванный мир. По всей видимости они в очередной раз отдадут дань первородным инстинктам и, скорее всего, продолжат свои кинематографические игры, не исключено, что они получат от этого удовольствие. Но это уже не будет для них значимо. Наступит день, когда наши мечтатели в одночасье повзрослеют, потому что их инициация через обряд бунтующей улицы уже состоялась.

9 из 10

16 марта 2017 | 09:53

Врач средних лет по имени Костис устраивается работать фельдшером на небольшом греческом острове в Эгейском море, где в отсутствии пациентов проводит довольно скучную зиму. Однако с наступлением купального сезона остров оживает, и местный пляж стремительно заполняется отдыхающими, в том числе — обширной колонией нудистов. И когда на приём к Костису приходит в сопровождении друзей юная, цветущая и безрассудная Анна, мизантропичный терапевт будто просыпается от зимней спячки.

Теперь пузатый эскулап, похожий на обрюзгшего Карлсона, во что бы то ни стало, хочет произвести впечатление на девушку вдвое младше себя. И начинает почти всё своё свободное время тратить на безумные вечеринки, спонсируя заодно компанию Анны. Незаметно романтический интерес, сулящий возврат к ушедшей молодости, оборачивается всё нарастающим возбуждением, а затем — опасной навязчивой идеей на грани паранойи…

Греки, несмотря на затянувшийся национальный кризис, продолжают находить средства на кино, чтобы отрефлексировать в том числе и не самую популярную ныне сексуальную тематику. 40-летний режиссёр с плохо запоминаемой фамилией Пападимитропулос встаёт с этой драмой в один ряд с двумя своими скандальными соотечественниками — Никосом Николаидисом («Сингапурский слинг») и Йоргосом Лантимосом («Клык»).

Эти двое уже неоднократно возделывали ниву эротического кино в стране, казалось бы, достаточно сдержанных нравов и высокоразвитой (пусть и в далёком прошлом) культуры. Пападимитропулос наверняка держал в уме не только «Лолиту», но и «Смерть в Венеции», между которыми «Загар» пытается отвоевать для себя некоторое пространство, способное привлечь внимание всякого, кто интересуется не только телесной красотой, но и крайностями чувственных и психических проявлений.

«Загар» — это фильм об одержимости, нездоровой одержимости сексуального характера. Девушка из другого поколения, привыкшая к свободным отношениям, по наивности вводит в искушение закомплексованного «старпёра», который не способен не то что снять, но даже и приспустить плавки на нудистском пляже. Провальный сексуальный контакт с Анной, где не то что 11 минут (по Коэльо — время занятия любовью), но даже 11 секунд оказываются совершенно недостижимым результатом.

Этот провал ставит Костиса в столь невыгодное положение, что теперь пробудившегося и жаждущего реванша зверя уже ничто не может остановить. Пассивный тихоня-фельдшер пускается по ложному следу, полагая, что внимание, уделённое девушкой его персоне, это повод для чего-то существенно большего. Так неудовлетворённое сексуальное желание приводит к нарастанию агрессии и полной утрате чувства реальности.

В результате меланхоличный увалень с выпадающим за пределы шорт животом каждым своим поступком всё дальше переступает ту черту, что отделяет норму от патологии. Несмотря на предсказуемость сюжетной коллизии, режиссёр ухитряется «порадовать» небанальной развязкой, которая оставляет надежду на возможное выздоровление травмированной психики героя, в одном шаге остановившегося от безысходного клинического финала…

15 марта 2017 | 15:47

«Автокатастрофа» Дэвида Кроненберга приоткрывается откровенной, на грани фола, эротической сценой орально-анальных ласканий, давая сразу понять таким образом зрителям, что на мелочи постоянно балансирующее меж всем недозволенным канадское дитя порока не собирается размениваться вовсе. Впрочем, этот акт похоти является всего лишь сеансом предварительных ласк, тривиальной прелюдией перед дальнейшими, куда как более изощренными интерлюдиями, основная суть которых сведется не столько к идее тесной взаимосвязи человека и его машины, его металлического бензинового альтер эго, которую исповедовал Джеймс Баллард, писатель и литературный персонаж в одночасье, сколь к выкристаллизовывающейся мысли о тотальной дисфункциональности и некоммуникабельности среди бетонных безмолвных островов современных мегаполисов.

Киноязык, примененный Дэвидом Кроненбергом для диалога с публикой, лишен любой динамичности, в сущности даже намека на полноценную жизнь. Блеклые тона, анемичные движения камеры, царство всоебьемлющей статики, апатичное развитие сюжета, который кажется номинальным, ненужным даже в этой немногословной, но столь гипнотичной истории людей, любящих машины больше самих себя. Но приглядись внимательнее, внемли деталям, и ускользающая красота мёртвой ткани зачарует тебя. Эрос и Танатос, эти вечные спутники кинематографа, как никогда ни до ни после преследуют Кроненберга в его вызывающе эротичной, купающейся в менструальной крови собственной девиантности картине, которая ставит знак равенства между ненормальностью и некоммуникабельностью, между сексуальным насилием и добровольным согласием, между бессмысленностью жизни и блистательностью смерти, когда мчащийся на максимальной скорости «Линкольн» врезается в выцветший минивэн, когда кровь и мозги хаотично и экспрессивно забрызгивают приборную панель, а тела скукоживаются, искривляются, искажаются в бесконечном танце смерти, запечатлевая на полицейских фотоснимках мгновения распада жизни на миллиард атомов, нейронов…

Вон — демон-искуситель, чьё лицо, покрытое паутиной шрамов, подобно трассе, на которой он мчится, ломая все вокруг. А Баллард его послушный последователь, нечаянно открывший в себе удовольствие от лицезрения смерти, сломанных машин, травмированных, искалеченных тел. Кроненберг видит в этих героях и своё отражение, и отражение миллионов других лиц, иных людей, подчинивших себя служению пороку, чтобы понимать, что они все ещё живы. Город вокруг, кишащий миллионами, будто мёртв. Один из постоянных операторов Кроненберга, его соратник по мрачному кинематографическому заговору тьмы, Питер Сушицки снимает Торонто так, словно город этот неовеществлен и не осуществлён, как средоточие машин, движения, но столь сонного, коматозного, что уже не важно где, но важно лишь как и кто. Перверсии захватывают, боль переливается тревожными аккордами по телу, плоть затвердевает, и лишь секс сейчас важен. Секс и Смерть, неотделимые и неотличимые друг от друга, как Вон и Баллард, две стороны единого целого, имя которому Автокатастрофа.

9 марта 2017 | 08:03

Беспутная компания» Дэвида Кроненберга и «Заводные» Пола Верховена по роковому стечению обстоятельств вышли в один и тот же год, но, несмотря на совершенно противоположные предметы авторской фрустрации собственного высказывания(гоночные болиды Кроненберга против мотоциклов Верховена), оба фильма зарифмовывают механистическую, машинную, технологизированную кинетику с сущностью самого человека, подчинившего самое себя вечному риску в движении на лихих поворотах трасс, читай — жизни, которая нелегко даётся всем тем, кто пытается укротить и победить её. И при кажущейся лакированности и даже отсутствии всякой режиссерской индивидуальности фильм Кроненберга, жанрово принадлежащий к категории carsploitation, что и «Ле Ман», «Гран при» и «Победители», «Беспутная компания» становится не просто динамичной историей о гонках и гонщиках, но напоенным глубиной привычным для режиссера исследованием тяги человека к неестественному, к некоей подспудной сублимации своих затаенных желаний через обладание и укрощение как трассы, так и болида. На внешнем уровне — «Беспутная компания» лишена внятной портретизации собственных героев; деление на условно плохих, зажатых тисками меркантилизма и победы любой ценой, и условно хороших, эдаких поэтов дрегрейсинга, очевидно, но Кроненберг при этом разбавляет предсказуемость сюжета определенным налётом фетишизма, доведя до аффектации автомобильную эксплуатацию. Болид становится отражением собственного хозяина, и порой жизни и эмоций больше в нём, чем, допустим, в персонажах Уильяма Смита и Джона Саксона, движущихся по траектории фабульных векторов от отеческой заботы до невыносимой ненависти на почве взаиморазрушительного соперничества, хотя хэппи-энд в общем-то ожидаем.

При этом если Верховен аппелирует к реалистической, даже в чем-то намеренно гипернатуралистической эстетике своего киноязыка, рисуя практически физиологический портрет своих современников, принадлежащих к поколению очередных вихрастых бунтарей, то Кроненберг на сей раз отказывается от изьяснения на языке прямого отвращения или намеренного внушения противного, хотя даже, продираясь сквозь войлок авторских мускусных перверсий, мысль о человеке как центре всего сущего никогда не покидала пределы кинематографической вселенной Дэвида Кроненберга. Сюжет о противостоянии двух гоночных компаний и молодого и старого дрегрейсеров сам по себе не предполагает развития в русле натуралистичного бытописательства, но при этом определенные фрейдистские маркеры в картине наличествуют, будучи при этом объективной реальностью самого бытия лихих и дерзких, но в контексте темы «человек+машина», учитывая что небезызвестный роман «Автокатастрофа» Джеймса Балларда ко времени выхода «Беспутной компании» был опубликован и оскандален, те или иные сравнения главных героев с собственными машинами или их частями, их механическими внутренностями не кажутся просто случайными. Именно из этого фильма — безликого, конъюнктурного, попсового — идут корни к «Автокатастрофе» и «Космополису», ведь рано или поздно пресыщенные риском и собственными победами гонщики с успехом перешли бы грань между своим эго и их бессловесным, но столь живо урчащим желудком своего двигателя отражением, их машинами. «Беспутная компания» — это, бесспорно, малоудачная, художественно никчемная попытка режиссера вырваться за рамки своей мрачной киновселенной, но без неё сложно представить смену курса и измену ракурсов Кроненбергом в нулевых. Здесь лишь был намёк на психологизм, а автофетишизм не взрывался некрофилическими и садомазохистскими интерлюдиями.

9 марта 2017 | 07:59

Дэвид Кроненберг, как и другой Дэвид, тот что Линч, всегда в своём кинотворчестве был склонен к выразительной и до некоторой степени мучительной рефлексии собственного витального опыта, с неочевидным, порой излишне завуалированным чёрной вуалью фрейдизма, вуайеризмом фиксируя те или иные перипетии своей жизни, будто заново их проживая и фактически прожевывая в своём авторском кровавом колесе мутаций, как это было, к примеру, в «Выводке», в котором достопочтенный режиссёр в период развода с женой не без садистского удовольствия предпочел выставить всех женщин не в самом лучшем, мягко говоря, свете. Не меньшей глубоко личностной интонацией обладает и фильм Дэвида Кроненберга «Связанные насмерть» 1988 года, являющийся экранизацией бестселлера «Близнецы» американской писательницы Бари Вуд, датированном еще концом семидесятых годов и написанном ей в сотрудничестве с Джеком Гислендом. В этой картине, сюжет которой сводится к любовному треугольнику из братьев-близнецов и одной актрисы, Кроненберг через призму Мэнтлов в сущности сфрустрировал своё истинное отношение к кинематографу как таковому. Что раскованный Эллиот, что геморроидальный Беверли — это аверс и реверс одного человека, что находится по ту сторону камеры, и этот человек, с патологической увлеченностью творящий гомункулусов в своём сознании и сознании зрителей, обнажает самое себя, свою внутреннюю борьбу в миг, когда в ткань повествования врывается актриса Клэр. Её появление нарушает естественный ход вещей, запуская совершенно иной, новый, деструктивный и деконструктивный механизм реальности. Неспешный, монотонный, анемичный и коматозный нарратив, эта реальность авторского сна, взрывается сюрреалистическими вставками, стены обыденности рушатся и разлетаются на клочки синего бархата и красного шёлка, происходит тотальная корректировка привычной реальности. И в ней в авангард выдвигаются не братья Мэнтл, терзаемые любовью к одной и той же женщине, но сама женщина, актриса, которую в финале Кроненберг фактически низводит до монструозного состояния, выбрав в общем-то кинематографический путь не академиста, но эдакого экстремиста, анархиста и нигилиста от мира кино с откровенно куотермассовскими замашками; актёры для Кроненберга, как и человек вообще, лишь материал для исследований на молекулярном уровне, но чаще лишь как сырьё для экспериментов. Причём «Связанным насмерть» можно вменить некоторую атипичность режиссёрского подхода; борясь с академичностью тем и фабул, но полностью так и не выдавив из себя Хичкока, Кроненберг снял «Связанных насмерть» в духе большого стиля, расчетливо вплетая мотивы Буало и Нарсержака.

Очистившись от сугубо кинематографической мысли, «Связанные насмерть» являются фильмом, в котором отношения между близнецами есть отражением двойничества и двойственности. Что если на самом деле брат один, а второй — лишь плод его больного воображения из-за невозможности к нормальному сексуальному опыту? Что если все вплоть до финала кошмарный сон, отторгающий личность девиантного доппельгангера? Причём грани между условно добрым Беверли и условно злым Эллиотом режиссером размыты до илистого состояния; Кроненберг не привлекает в качестве аргументов религиозную диалектику, не допуская в кадр ничего святого. Холодный и отстранённый, остраненный внутренне и лощенно ограненный снаружи, израненный трещинами рефлексии и сомнений, мир братьев Мэнтл есть тотальным отражением философской борьбы телесного, плотского, и духовного, платонического, тем примечательнее, что братья — гинекологи, исследователи и врачеватели женского естества. Авторское же восприятие двойственности скорее материалистично, чем метафизично; финальным актом и сопутствующими ритуальными сценами в духе бедняги Алистера Кроули Кроненберг парадоксально отвергает дух в сторону торжества плоти, руша дуализм по заветам Томаса Гоббса и натуралистичного монизма, в ленте обретающего яркую визуальную оболочку с кровавым мясом.

Но в то же самое время «Связанные насмерть» это кино о невозможности познания мужчиной женщины. Привычный для режиссёра медицинский аспект в этой картине решен как эдакий сюрреалистический арт-дивертисмент, а не как зловещий богоборческий кошмар. Лишив своих героев белых халатов, по сути убрав как таковую чистоту, и обрядив в кроваво-красные с отливом балахоны, Кроненберг придаёт гинекологии чересчур символический оттенок познавания потаенного. Но при этом и от Эллиота, и от Беверли истинная тайна женщины ускользает, как и от самого режиссёра, напрочь отказавшегося от ранних представлений о Женском как дьяволическом в «Выводке» и «Бешеной». Триолистический психологический ребус, загаданный Кроненбергом, по идее решается или в постели, в духе Фрейда, или в Красной комнате операционной, в духе Линча. Но извращенную сексуальность Кроненберг скрадывает, а Красная комната становится дверью в подсознательное и бессознательное, где непостижимое знание вечного вопроса» Что хочет женщина» трещит по швам алогичностью и антропоморфностью. Разрывая кровоточащую пуповину собственной идентичности, ментальные братья, не сумев совладать и овладеть объектом вожделения, переступают грань дозволенного, сознательно взрастив в женщине монстра без единого следа какой бы то ни было человечности.

9 марта 2017 | 07:54

Пожалуй, нет ничего совершенно удивительного в том, что Дэвид Кроненберг в 1991 году решил экранизировать Уильяма Берроуза, взяв за основу не только его самый скандальный роман «Голый завтрак», но и многие другие его произведения, не погнушавшись даже эдакой экстраполяции биографии самого писателя, для которого безнарративность стала базальтернативностью, а маргинализация образа жизни её главным смыслом. Галлюцинаторная природа творений Берроуза весьма точно зарифмовалась с мрачными кинематографическими сновидениями Дэвида Кроненберга, расщеплявшего homo novus на мелкие ошметки плоти, да и нонконформизм обоих был более чем очевиден и не всегда всем удобен. «Обед нагишом» Кроненберга принципиально кажется чуть ли не самым радикальным творением канадского смутьяна, вобрав в своей алогичной, асимметричной и аморальной палитре все то, что делает его кинослог объективно авторским: педалирование перверсивной сексуальности, сны разума, регрессивность науки и поиск человеческого в человеке, падающего с катастрофической неизбежностью ниц.

Тем примечательнее, что «Обед нагишом» это не совсем антиутопия, точнее совсем не антиутопия, несмотря на проскальзывающую по касательной тему контроля сознания. Редуцируя глубоко наркозависимый образ писателя Билла Ли, альтер эго самого Берроуза в период его танжерского dance macabre, Кроненберг продуцирует на плёнку механизм сознательного выхода за пределы вымысла, пытаясь в том числе понять что есть в глобальном смысле творчество, рожденное в муках тотальной ломки и отходняка.

Это уход от обратного в кафкианском изначальном понимании, которое обильно присутствовало и в оригинальном произведении Берроуза: у Кроненберга ранее человек становился мухой, мутировавший организм отторгал из себя малозначительный гуманизм так же, как у Кафки Грегор Замза сам становится ментально насекомым; в «Обеде нагишом» уже насекомые обрастают гоминоидными чертами, заменяя не только людей, но и те вещи в жизни Билла Ли, новой вариации Замзы в пространстве человеческого дна, что делали его жизнь осмысленнее. Живые пишущие машинки с ярко выраженной заднеприводной сексуальностью, жуткие посланники Интерзоны, вторгающиеся в нашу реальность, наркотики, боль, абсурдность — по Кроненбергу, любое творчество предстает нечеловечески кошмарным, разрушающим в конце концов и плоть, и дух самого демиурга, прикоснувшегося самовольно к силам иноприродного, практически лавкрафтианского характера. Предоставляя множественные возможности для интертекстуального прочтения, Кроненберг полностью от нарратива не отказывается, увязывая в единый пласт деструктивную сущность вдохновения и невозможность избавиться от аддикции как таковой, ибо аддикция и есть это самое вдохновение. Логос режиссёр заменяет макабрическими визуальными решениями, претворяя литературный процесс в нечто противоестественное, повторяя, но в своей манере, мотивы творческих исканий Юхана Борга из «Часа волка» Бергмана, но только творец от Кроненберга идёт большей дорогой саморазрушения, вымощенной жёлтым кирпичом.

Эскапизм же доведен режиссером до состояния невыразимости по ту сторону привычного восприятия. Снова после «Связанных насмерть» в творчестве канадца возникает тема дуализма, но на сей раз решенная с привкусом Берроуза. Интерзона — не Ад, но близко к этому, кривое отражение ещё более кривой и уродливой прозы внекадрового бытия, и личностный распад Уильяма Ли, начавшийся по ту сторону иглы, завершается в танжерском междумирье, населенном омерзительно склизкими насекомыми, сношающими людей во всех немыслимых позах зю, переменчивыми доппельгангерами и гермафродитами. Тем паче, что сам Ли саморазоблачается на фоне этой удушливой кошмарности, меняя ориентацию на более радужную и радушную. Интерзона на поверку оказывается и зоной постмодернизма, где внутренне свободный художник волен творить все что ему заблагорассудится; в Билле Ли воплощается множественное триединство — он сам как часть авторского чужого вымысла, он сам автор новой реальности, он ничто и в то же время Ли как собственно герой и отождествление Берроуза и Кроненберга. В этих условиях возможности интертекста становятся узконаправленными, что в реальности и показал сам Кроненберг, после «Экзистенции», взрыхленной на почве снаффа восьмидесятнического «Видеодрома» не сумевший снять ничего нового, без предрешенности некоторых иллюзий и аллюзий.

9 марта 2017 | 07:49

Говоря о «Видеодроме» Дэвида Кроненберга, до гнусной боли, до вязкой чрезвычайности легко сделать из канадского любителя потискать публику плотью и за плоть, к которой он, впрочем, всегда был объективно неравнодушен, очередного пророка, Мессию, предрекшего катаклизмы телевизионного зомбирования вкупе с анально-диэнцефалонным зондированием человеческого сознания. То есть все те прелести пропагандистской порнографии, что сейчас можно с успехом лицезреть почти повсеместно, кроме, пожалуй, не охваченных чумой телевидения и интернета стран третьего и четвёртого мира, да и то не факт. Бесспорно, «Видеодром», как и вышедшая в пору расцвета поколения Х «Экзистенция», являющаяся его утробным плодом, считывается безо всяких дополнительных усилий как эдакий фантастический мираж о том как телевидение поглощает человека, превращая его в нечто противоестественное, точнее даже переизвращая и перекраивая по своему образу и подобию. Растворяя то что ранее было мыслящим объектом в пустой, технологизированный субъект, эдакую флешку на двух ножках, рожденную в ту пору когда компьютеры ещё были размером с пентхаус. Наиболее видимая на скупой в своем киноизьяснении поверхности фильма драматургическая коллизия «ТВ и ты» ныне трансформировалась в твиты, симуляция бытия в соцсетях подменила и подмяла под себя всех и каждого, а некогда запретный плод снаффа легко найти в куче маргинальных сообществ, попутно устроив себе большую жратву из псевдофилософских пабликов и котэ со статусами. Телевидение умерло быстрее, чем даже мог предположить Кроненберг, играя в «Видеодроме» в неочевидные забавные игры с реальностью и инаковостью.

С того самого момента, когда фильм начинает проваливаться в изощренную галлюцинаторную горячку, Кроненберг во всю свою мощь разыгрывает, не размениваясь на мелочи, истинное торжество плоти, зловещий эсхатологический пир тотального бессознательного. Макс Ренн, рыщущий с жадной увлеченностью в поисках собственного наслаждения, дабы потом, обретя искомое, подсадить на эту иглу недремлющего порока новых адептов, волей «Видеодрома» становится не более чем смердящей от своей же внутренней пафни вагиной. Теперь уже не Ренн совокупляет в групповых сочетаниях окружающую его действительность; сама «новая реальность», вторгнувшаяся с иррациональным и хаотичным сущностным своим воплощением в «Видеодроме», сношает человека, лишая его права на любой выбор, даже на шаг вправо и влево, только горизонтально, только хардкор! И снова, как ранее в «Бешеной» или в «Судорогах», сексуальность по Кроненбергу приобретает опасный шарм гнилостной чувственности, подавленной и высвобожденной девиантности. От Ренна до Балларда в сущности оказывается не так уж и далеко, но если первый из-за своей пресыщенности был наказан вполне в духе доброго доктора Йозефа Менгеле, то второй, рефлексируя, начал искать искомую щель чуть выше бедра, но в основе всей этой дихотомии кроненбергской галереи героев (минуя типажи врачей и учёных с их тягой к высшим знаниям и комплексом Бога) не технократический прогресс, регрессирующий понятие homo sapiens, губительный, но в контексте творчества режиссера несколько упрощающий и укрощающий истинную суть, но трансгрессия и депривация, деградация и уничтожение личности.

Впрочем, в «Видеодроме» вовсю колыбель раскачивает дедушка Фрейд, и фильм в духе душеспасительного психоанализа оказывается по сути набором самых явных и характерных комплексов из целой их громадной коллекции, сделанной Кроненбергом в картине по принципу аппликации. Ренн — типичнейший эгоист, эгоцентрик и вообще страдающий полной сексуальной неудовлетворенностью человек, алкающий волглой пенетрации в самодовольных конвульсиях, в сладострастных оргазмических копуляциях, в отталкивающе-мокрых куннилингусах самец, который по иронии судьбы и очень черноюморной авторской прихоти сменит ориентацию, но при этом парадоксально оставшись мужчиной (Кроненберг кастрирует Ренна скорее на уровне ментальном, физиологически же сотворив из него нечто гермафродитическое). Никки — суть рифма открытой сексуальной жестокости, не приемля мягкого и нежного, она отвергает первородность любви в угоду животной первобытности, атавистической дерзости, её роль активна, а не пассивна, сверху, но не снизу, больно, до крови, до синяков, секс и есть боль, и в итоге «Видеодром», откликаясь на её преднамеренный маньеризм сексуального поведения, делает её своей сакральной жертвой. Умирать, так с оргазмом. Обливион, человек-метафора забвения, эскапизма, homo technologis, наоборот лишен всякой идентификации и индивидуальности в контексте Фрейда. Он по сути альтер эго самого режиссёра, являющегося демиургом нового мира и новой плоти. Приоткрывая окно этой потусторонней, выжженной от любой, даже мимикрующей моральности, реальности Кроненберга, зритель попадает в свой собственный Видеодром, населенный страхами, воспоминаниями, желаниями, эмоциями — и лишь тут он свободен полностью в своей воле творить все что, как, когда и с кем вздумается. Фактически это эдакий хостел в духе шизополиса, в мире современном обретший плоть множества садистских видео, выставленных на всеобщее обозрение.

9 марта 2017 | 07:42

Современный homo sapiens все больше превращается в homo erectus, homo virtualis и homo technologis. Рабы компьютерных мощностей и социальных сетей, сменившие преимущественно увлекательную жизнь в реале на искусное мифотворчество и воссоздание самих себя в виртуале как симулякров. В сети легко надеть маску, прикинуться кем-то большим, чем есть на самом деле, предстать в гораздо более привлекательном и харизматичном виде. Однако бездонные глубины мировой паутины притягивают к себе и смерть; здесь ее можно купить или продать по сходной цене, лишь посмотрев пару шокирующих роликов с издевательствами и снаффом, причем едва ли это будет кино постановочное. Это будет жестокое действие онлайн, в прямом эфире, и Вы проглотите эти геростратовы пилюли и даже не подавитесь. Попросите даже добавки и подсядете как кокаинист на чужую боль, бесстыдно транслируемую на Youtube и прочих хостингах. И сочувствия к реальным, а не виртуальным жертвам едва ли будет Вами владеть.

Перспективный дебютант в мире ужасов, американский режиссер и сценарист Захари Донохью в своей первой полнометражной работе, фильме «Смерть в сети» или же просто «TheDen»(по названию сервиса онлайн-чатов) 2013 года, затронул тему человеческой зависимости от социальных сетей и не только. Главная героиня фильма, амбициозная студентка Элизабет, не представляющая свою жизнь без виртуального общения в соцсетях, решается на глубокомысленное и глубоководное исследование повадок людей в виртуальной реальности, взяв за основу новосозданную сеть TheDen, однако научное изыскание приобретает мрачный оборот прямой снафф-трансляции.

Вящая малобюджетность картины и несколько тривиальная режиссура без особых новаторских находок и визуальных экспериментов тем не менее успешно компенсированы для зрителей ненавязчивым мультиэкранным повествованием, приближающим фильм Захари Донохью к самому что ни на есть своеобычному онлайн-чату, и актуальностью описываемых в картине сугубо вымышленных, но при этом и искусно ложащихся на современную реальность непридуманных шок-видео. Режиссер, рассказывая историю о смерти в сети, не столько бросает осуждающие взгляды в сторону современного общества, издавна подсевшего на героин адреналина и острых ощущений, общества, жаждущего хлеба и зрелищ, крови и плоти, сколь просто показывает концентрированный субстрат гораздо более ужасающей реальности. Это уже типично и из века в век ничто не меняется под кровавой луной; трансформируется лишь бэкграунд, а человек по-прежнему движим неистовой жаждой и инстинктами, раздирающими его изнутри аки ксеноморф. В «Смерти в сети» есть лишь грустная констатация неизбежного факта, что насилие в виртуале уже давно вышло за все рамки разумного, доброго и вечного, превратившись в бесконечный сюрреалистический дивертиссмент, этакий воплощенный кроненбергский «Видеодром», в котором каждый из нас обитает по собственной воле. И покидать уютные пределы его никто не желает: здесь слишком хорошо, чтобы очнуться на миг, здесь слишком тепло. Лакуна собственного эгоцентризма, микровселенная, построенная по принципам желаемого действительного, макромир мимишности и жести.

И главная протагонистка ленты Донохью, Элизабет, сродни другой студентке, ученице киношколы Анхелы из «Дипломной работы» Алехандро Аменабара, ведь обе любопытные девицы в итоге своего пытливого ума постигли, что насилие в любой его форме, извращенной или откровенно упрощенной, чересчур притягательно для человека. Однако, если Анхела нашла таки искомого монстра, разоблачила зло и его истинную сущность девиантного синефила, то Элизабет, к сожалению, пала жертвой множественности обличий зла в зыбкой и вязкой паутине социальных сетей. В 90-х годах зло еще можно было идентифицировать и аннигилировать, а уже в нулевых сие оказалось не так-то уж и просто.

Конечно, фильму определенно не хватает динамизма, некой выдержанной стилистики и вообще стилистики как таковой, а саспенс как доминирующий элемент фильма моментами впадает в примитивизм и тривиальность. Однако ждать от фильма «Смерть в сети» гиперреалистичных ужасов не стоит, ибо Захари Донохью предпочел препарировать жестокую реальность в мрачную инвективу и вызов современному социуму, существующему в симуляционных параллельных мирах. Интрига оказывается менее изощренной, чем сладкая в своей привлекательности и неизбежности смерть в сети, смерть онлайн, смерть под всевидящим оком Большого Брата.

9 марта 2017 | 07:38

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...



Друзья по интересам (109)
они ставят похожие оценки фильмам

имя близость

batraz

74.1489% (436)

biyuma

73.2626% (483)

av-pr

73.0978% (1013)

Полумрак

70.1137% (1034)

inlogique

70.0267% (790)

awert

69.836% (683)

nur_ein_mensch

69.6099% (655)

Vegas2smoke

69.4033% (733)

jmurik-iz-ussr

69.2094% (543)

5nezhok_dh

69.1748% (1021)

erofeysmirnov

68.6336% (523)

Малов-кино

68.5966% (1761)

Tsotne75

68.377% (1272)

Берег

68.0593% (542)

евгенович

68.0006% (1417)

Elwar

67.5901% (1041)

Санчес12345

67.5665% (770)

pipiskin

67.4295% (633)

dimo_0n

67.3866% (719)

Доктор Че

67.0425% (746)

Schizi

66.8132% (658)

antidolg

66.7692% (598)

Aleksei77

66.5183% (1365)

Joey_

66.5018% (948)

freedomers

66.3912% (914)

KinoSilvana

66.3625% (1030)

strannik-06

65.9026% (755)

kinoman88

65.7481% (1247)

Fred9102

65.7358% (741)

Максим Ишимников

65.4133% (803)