всё о любом фильме:

Servantes > Друзья

 

Друзья в цифрах
всего друзей12
в друзьях у6
рецензии друзей395
записи в блогах-
Друзья (12):

В друзьях у (6):

Лента друзей

Оценки друзей

Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Любовница. Большая огромная любовница. В глазах маленького мальчика Кости, нелюбимого сына истеричной матери, таковой предстала всего лишь птица — индюк. В представлении ребенка, не понимающего еще значения этого определения, это часто произносимое слово прочно засело в подсознании. Его семья когда-то вселяла надежды, но не оправдала их. Идеала не получилось. Их абсолют — это огромный дом-особняк, словно ширма, прикрывающая постоянные истерики издерганной матери и вечные измены бабника-отца. Все идет из детства — формирование личности, выработка стойкости характера и взглядов на жизнь. Но когда, ты всего лишь любим и лелеян прислугой, а родителям до тебя и дела нет. Особенно, когда у тебя есть старший брат, военный моряк, пошедший по стопам авторитетного родителя — пример для подражания во всем, кумир матери, некогда бросившей карьеру ради любимого супруга. Особенно, когда этот старший брат был, а потом его не стало. Он погиб. А родная мать с тех пор постоянно напоминает о твоей второсортности и никчемности, отец же заставляет расплачиваться за свои грубые ошибки. Где ж тут будет становление человека как личности в хорошем понимании этого слова?

Любовница. Вечная любовница женатых мужчин — мать главной героини Дины, с огромной радостью и облегчением, принявшая на себя это горькое определение. Пройдя через череду неудачных замужеств, она сама сознательно выбрала свой путь и ни разу не пожалела об этом. Приятный уют полноценной семьи был заменен дорогими подарками любвеобильных ухажеров. Но что удивительно, ее дочь не переняла данную модель поведения, сохранив в душе веру в светлое чувство взаимной любви.

Любовники. Не в том привычном понимании этого значения. А любовники поневоле, дорогие друг другу люди, попросту не имеющие пресловутого штампа в паспорте. Создавшие семью вопреки советским устоям конца 90-х, потому что сила притяжения была настолько сильна, а любовь оказалась той самой настоящей, которая дается человеку раз в жизни. И пусть очень трудно поверить в то, что закоренелого бабника (коим стал тот самый мальчик Костя — тоже ведь пошел по стопам отца, хоть и в противоположном направлении) можно исправить за один лишь вечер, едва только встретив большое, чистое и прекрасное. Поистине любовь творит чудеса. Она способна изменить человека до неузнаваемости. Главное не поддаться мнению окружения, осуждающе причитающего о правильности поведения в то далекое время. А в случае с любителем стройных женских ног самое важное сразу же правильно преподнести себя, определив границы дозволенного, что и сделала Дина. Ее естественность и простота подкупали. Он объяснял ей разницу между «красавицей» и «красоткой», она, оказавшись не такой как все, окружила его вниманием и заботой. Но, получается, и взаимной любви недостаточно, чтобы быть вместе. Особенно если ты фиктивно женат на другой женщине, тем самым расплачиваясь за проделки непутевого родителя. «Я хочу тебя целовать» — шепчет сердце влюбленного мужчины в самом начале этой истории. «Я хочу тебя целовать» — как будто вторит ему время, показавшее, что настоящая любовь с годами не проходит, а только укрепляется. То, во что многие когда-то поверили и ждут, это не истинная, а придуманная любовь, настоящая приходит всегда неожиданно, когда ее совсем не ждешь. Огромные препятствия, поставленные перед героями на пути к их спасительному счастью, полностью оправдали себя. Главное, не отступать. Достаточно всего лишь прислушаться к своему сердцу.

Невозможно за полтора часа экранного времени идеально показать отрезок жизни длиною в пятнадцать лет. Как ни крути, получится рваное полотно, в некоторой степени, лишенное целостности и законченной прорисовки некоторых эпизодов. Но нужный каркас авторам картины удалось создать. В итоге получилось нечто особенное — то, что уже никак нельзя назвать легкой мелодрамкой.

23 апреля 2017 | 11:48

Немецкая комедия «Я нормально супер гуд» — экранизация «Русского диско» российского берлинца Владимира Каминера. Егор Москвитин, критик сайта «Газета.ru», желая похвалить немецкое кино про хороших русских парней, сказал: «Здесь нет ни развесистой клюквы, ни агрессии, ни стереотипов, ни высокомерия, ни напряжения». И, по-моему, добавив парочку-тройку еще каких-нибудь «нет» и «ни», можно было бы поставить точку. На такие фильмы длинные рецензии не пишутся. На какие такие?

Не знаю, почему вспомнились «Три сестры»? Может, потому что тут три брата почти… В общем, есть у Чехова такой диалог: «Маша. Трам-там-там… Вершинин. Трам-там… Маша. Тра-ра-ра? Вершинин. Тра-та-та. (Смеется.) Входит Федотик. Федотик (танцует). Погорел, погорел! Весь дочиста! Ирина. Что ж за шутки. Все сгорело? Федотик (смеется). Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма… И хотел подарить вам записную книжечку — тоже сгорела».

«Я нормально супер гуд» для меня — это легонькое «трам-там-там» с опереточными присядками и ухмылками (есть в оперетте присядки?), исполненное на обломках прошлого, смех и шутки оттого что все сгорело. Возможно, кому-то от подобных комедий чертовски хочется жить. А мне вот чертовски хочется плюнуть.

Чехов, когда написал «Трех сестер», уверял друзей, что сочинил водевиль. Уверена почему-то, что режиссер, снимая свои «трам-там-там»-сцены, расписывая «тра-ра-ра»-диалоги, думал, что говорит с нами о чем-то серьезном, сентиментально возвышенном, небудничном, погружая в пространство радости просто так, уводя на благолепную территорию счастливых свободных нищих. Но все это как бы, как бы…

Некоторые противятся, когда начинаешь искать в комедиях глубины. Мол, жанр такой — в легкость бытия уводящий. А для меня настоящие комедии всегда с привкусом грусти (чеховской, например), с привкусом коэновского, алленовского и кустуричного знания о невыносимой легкости бытия. Когда они (Аллен, Кустурица, Коэны и даже Тарантино), как доктор Чехов, дарят нам свои «трам-там-там», незначительность и нелепость как бы ничего не значащих диалогов, историй, событий с лихвой окупаются «подводным течением» сложных мыслей и настроений, сложных уже тем, что спрятаны они, а не поданы на открытой ладошке и не подписаны, где какое, какая.

Что бы я хотела поймать в фильме, уловить, взять с собой и чего не встретила? Чувство, когда человек оглядывается на самое личное, что есть у него, на свое прошлое, и видит там и радости весны, и обломки теряемых иллюзий, и еще выше — надо всем этим — неколебимую веру в будущее, которой, наверное, без веры в прошлое (а не его слащавого смакованья) не бывает.

Нет ничего грустнее искусства, не задевающего особо сильно за живое, это как напевание, а не пение. Трам-там-там… Тра-та-та. Трам-там.

14 февраля 2017 | 13:25

Bio-accessory. Слышали когда-нибудь это слово? Биоаксессуар — это человек, которого берут в общество в качестве выгодного, красивого фона, «вызывателя» зависти. Слово новое — тема старая. В «Vanity Fair», не в модном журнале, нет, в книжке английского сатирика Уильяма Теккерея 1848 года, помнится, тоже такие были. Человековещи — любимая тема Гоголя и Чехова. Гоголь открыл закон: теряешь душу — неизбежно овеществляешься, окукливаешься коконом вещей. Пустота же требует прикрытий. Потом этот закон гениально развил Чехов, например, его человек в футляре упакован в кучу всяких вещиц, скрывающих от мира пустоту и безнадежный страх жизни. Однако во времена Теккерея, Чехова и Гоголя в человековещах то и дело проклевывалось и проблескивало человечное, и не было такого мерзкого слова, как «bio-accessory», даже «мертвая душа» звучит менее страшно, с душой все-таки… Наша эпоха создала это слово. Как и тип человека, который горд быть вещью, или вот как звезда, например, обязан ею быть по своему статусу.

Человек-вещь, человек-фон, человек-аксессуар — это те звезды, к которым то и дело наведываются пять молодых людей в фильме Софии Копполы «Элитное общество». Не столько для того чтобы украсть, а в гости, как к другу или родственнику, — окунуться в вожделенно знакомый мир, с детства свой, личный. А как еще? Ведь он растиражирован и разрекламирован Интернетом, всевозможными СМИ и самими звездами до иллюзии сродства, полной приобщенности, жизни вместе (смс-ки Джуду Лоу помните? юная дева и впрямь в них верит).

Звезда есть вещь, аксессуар, потому ее запросто можно «взять ее с собой» с помощью личных предметов или фотографий из спальни. И это не фанатизм поклонников, это бесплатный шопинг на территории того, кому не понаслышке знакомы бесплатные «покупки» (звезды — живая реклама тысяч марок), кто сам есть товар и выгодно продается, чьи талант и красота овеществлены роскошью, кого общество потребления хочет, ест, пьет, носит. Я не только про имена-бренды (София Коппола, например, — это вино и сумка), а про подражание, копирование.

Малолетние преступники из фильма только тем и отличаются от большинства, что вожделели звезд буквально и сделали их имитацию полной, тотальной (нося что-то не «как у нее/него», а впрямую — ее/его — на ногах, на руках, на голове…) Но главное, что имитируется, не образ, имидж, а ценности — роскошь, престиж, комфорт и лживая добродетель (фонды, сироты и прочий «пису пис»). Бесцельная роскошь, в которой живут кумиры, безобразна, как ад, а притворяется раем. Ее фальшивые блестки маскируют громкая благотворительность, борьба за справедливость и мир во всем мире… А дети — маленькие копии звезд (то бишь СМИ-образцов) — только оголяют и утрируют, как и любые неумелые, неловкие пародии, невыносимую ложь и мерзость того, что в этом мире считается счастьем, добром, успехом, славой, красотой и справедливостью… «Моя цель — это мир на земле и исцеление планеты». «Быть лидером и защищать права людей». «Дальше духовно развиваться». «Стать лучше, чем я есть, чтобы помочь всем, кто обитает на этой планете, и есть, и будет». «Карма освещает мой путь». Это ж не только свихнувшаяся на Карме и Джоли мама малолетних преступниц придумала. Это клише сотен и тысяч интервью звездных актеров, политиков, бизнесменов, ведущих… Беснующийся морок лжи. Слова-занавески, прикрывающие вакуум.

Помните, для чего Акакию Гоголя нужна была шинель? Чтобы прикрыть наготу, не мерзнуть зимой с заплатками? Как ни прискорбно, шинель — это статус. Он надел новую, и его тут же заметили, пригласили те, которые смеялись, не замечали, травили, унижали. Впервые в жизни с ним стали общаться. Добывая вещи звезд, нищие духом молодые акакии-американцы ищут того же — коммуникации, принятия (в сети и наяву, больше в сети, конечно). Единственный способ преодолеть разобщенность с другими, хоть как-то поддерживать контакты — обладать вещами, говорить о вещах, иметь вещи, желать вещей. А потом вещь, как у Гоголя, начинает обладать тобой, влюбляя в себя, женя на себе, и уже ты сам — ее биоаксессуар. Марк в туфлях на шпильках, как Акакий в новой шинели, — аллегория такой мертвой влюбленности. Хотя Марк мог бы выбрать другую любовь. Живую… Впрочем, она тоже была вещью («хочу Шанель!») …

Коппола иногда, очень редко, словно набирая воздуха в легкие своего фильма, заставляет некоторых героев на минутку — на две словно выпасть из его душной, буквально задавленной вещами атмосферы, остановиться, задуматься, прислушаться к какому-то еле слышному (живому!) зову внутри: «Она была первая, кого я считал своим лучшим другом. Я любил ее как сестру»; «Я считала их друзьями»… Между этими редкими озарениями и восьмьюстами заявками на дружбу, а также собственным фансайтом («Вся информация обо мне на сайте Ники. фореве. точка. ком.») — пропасть. И в пропасть эту упало уже так много тех, кто мог бы быть живым, но выбрал…

Да был ли выбор?! «Широкие врата и пространный путь вводят в пагубу и мнози суть ходящие им» (Мф. 7, 13-14). А голливудские врата (вот уж кто кует ценности всему миру и выбирает за многих и многих пути-дороги) пошире будут даже тех, о которых сказано в Евангелии от Матфея.

P.S. «Давайте теперь быстренько помолимся».

14 февраля 2017 | 13:22

Фильм Крэйга Зобеля «Эксперимент «Повиновение»», в котором по указанию голоса из телефонной трубки сотрудники фаст-фуда задерживают, раздевают, обыскивают и насилуют юную продавщицу гамбургеров, основан на реальных событиях. Именно так — во множественном числе. Финальный титр сообщает, что в 30 американских штатах было зафиксировано около 70 таких случаев и, тем не менее, поверить в происходящее на экране трудно, несмотря на стилистику физиологического очерка, «жизни как она есть».

Я помню наизусть слова Петра Мамонова и часто их при случае повторяю: «Представьте себе, жить так, что нечем полюбить другого. Вот это и есть ад! Хочешь полюбить, а нечем… сухой…». Абсолютно сухое — бескровное, безвоздушное, безводное — пространство, вернее, нежизнь, антижизнь или фастфуд-жизнь, зияет, оборачиваясь то тупиком, то дырой, в фильме «Эксперимент «Повиновение»». Отбросим рассуждения на тему, кино это или не кино, к добру оно или к худу, может так быть или не может, бывает только в Америке или еще и у нас (и вообще где угодно). Интереснее ответить на вопрос, почему такое произошло, и почему так легко получилось у злого гения из телефонной трубки это самое произошедшее.

Задолго до Мамонова Достоевский определил ад как утрату способности любить (Свидригайлов, живущий в аду, в прижизненной «баньке с пауками», — тому яркий пример). Но и в философии Достоевского, и в словах Мамонова, и в пьесе Сартра «За закрытыми дверями», где произнесена, наверное, самая знаменитая его фраза «Ад — это другие», нелюбовь, ее полная утрата, тотальное отрезание себя от другого человека (и всех людей) есть мука, что-то откровенно невыносимое, угнетающее тупиком, требующее выхода… хоть куда-нибудь, хоть в свидригайловский выстрел что ли…

В фильме «Эксперимент «Повиновение»» главное условие (и объяснение) произошедшего -нелюбовь — тотально-всеобщая, которая уже никем почти не ощущается как боль, как сухость, как смерть при жизни. Ее отсутствием никто не тяготится. Люди-функции, люди-футляры, люди-фастфуды, способные только на быстро приготовленные и удобно съедаемые отношения, дошедшие до предела в философии комфортабельности общения и связей, одинаковые и немногослойные, как гамбургеры, не умеют чувствовать и понимать, только выполнять приказы, как замятинские номера, к примеру. Только в мире «Мы» Замятина был Благодетель, олицетворение стерильно-безопасного всеобщего государства. А здесь кто? Голос в трубке? Хитроумный чистенький клерк, уставший от машинно-монотонных разговоров робота с роботами и отдыхающий на досуге, развлекаясь с телефоном и персоналом закусочных? Кто на самом деле хозяин загончика, где пасется послушное стадо этих бездумных машин-исполнителей приказов силы-власти-закона («Ваш шеф сказал связаться с вами напрямую». «Я могу рассчитывать на вашу помощь властям?» «Зовите меня офицер, сэр». «Этот человек представился офицером полиции!»…). А может, это тот, кто отрезает любовь и потребность в ней, искусно гримируя ад без нее под комфортный, сытый, удобный, послушный рай? Ведь если подумать, повиноваться можно лишь господину, Господину этого мира… И он, конечно же, не манипулирует, а властвует и правит, а любая самая совершенная техника НЛП для него — детская азбука.

Сара… Такая хорошая женщина, на первый взгляд. Опытная, волевая, исполнительная, умеющая планировать, руководить, отвечать (даже вечером в пятницу, даже с угрозой проверки Отделом контроля качества). И в личной жизни у нее все ладится. Обручена, скоро свадьба, будущий муж послушен и тих, как ягненок. Но только вот, если помните, фильм начинается с того, как именно описывает она свою любовь, в чем ее видит, находит: секс-SMS-ки, «он знает, как меня удовлетворить».

«Милая»… Сара зовет девушку «милая», когда совершает откровенное унижение, давит, подавляет, гнетет. Слушайся, слушайся, слушайся — как зловещий шепот слышится за этой фальшивой лаской, и лишь для того только «слушайся», чтобы не разрушить привычный покой этого обыкновенного (хоть и вечер пятницы) дня и накатанной, как фастфудный станок, жизни.

Жертва, спасение, помощь, милосердие, понимание, любовь… Ну, конечно, их нет в этом мире. Как нет мыслей, ума, собственного мнения, воли, как нет сердца.

Это не первое и не последнее изображение людей, которые будучи вписанными в машинерию социума, напрочь лишены чувства другого. Повесть «Шинель» Гоголя одна из первых в искусстве кричала об этом. «Я брат твой» отдаленно похоже на «Помоги мне», произнесенное бессильным и безропотным голосом раздетой, опозоренной девочки. Очень отдаленно.

Религиозный Гоголь предлагал один лишь выход — любовь. Фильм «Эксперимент «Повиновение»», несмотря на всю свою тупиковость, тоже намекает на выход. Одна из финальных сцен — Сара и бородач, которому все равно когда уходить с работы. Он: «Смотреть на раздетую женщину неприлично». Она: «Не вам решать». Он: «Еще как мне». Мне решать!

Вот только как в обществе удобной еды, удобного секса и удобного добра (а Сара ведь добрая, в мире удобств это и есть доброта — раздеть девочку, чтобы все, что с ней приключилось, закончилось быстрее и проще) научиться принимать самостоятельные решения и забыть про трубку (а трубкой что угодно может быть — от голоса начальника до программы новостей на Первом), которая говорит, как думать и что делать…

P.S. Понятно, что глупо было б ждать от такого кино такого решения и такого выхода, но его нельзя не ждать, в него нельзя не верить — иначе ад: ««Другие — это Ад»; так правду Ада Ад исповедал… Ум! Пойми: в другом, во всяком, кто другой, во всяком, кто не я, меня встречает непреложно Единый и Единственный — услышь, Израиль!- и отходит непреложно к Его единству, и превыше всех обособлений, разделений — то, что отдано другому: хлеб — и камень, любовь — и нелюбовь. И пусть их тьмы неисчислимые и толпы, этих других; и пусть земному чувству близость есть теснота, и мука тесноты, — Себя отречься Он не может: другу — и Друг, и Дружество; для нелюбви — воистину Другой. Любовь сама — неотразимый, нестерпимый огнь, томящий преисподнюю. Затвор блаженной неразлучности — Геенне есть теснота, и мука тесноты. Другой — иль Друг; любой — или Любимый- враг — или Бог. Не может Бог не быть, и всё в огне Его любви, и огнь один для всех,- но Аду Бог есть Ад». Сергей Аверинцев, Москва, 1986.

14 февраля 2017 | 13:19

«Эдвард Руки-ножницы» («Edward Scissorhands») — фильм-сказка Тима Бёртона, первый — с участием Джонни Деппа. 90-й год… Как же давно нерасторжимы эти невозможные люди — Бертон и Депп, которым в рамках условности и неимоверного вымысла чуть ли не свободнее и проще, чем в реальной жизни…

Сначала о двух ярких красках в игре Деппа-Эдварда. Первая — чаплинская трагикомическая (одновременно и комик, и трагик). Вторая — способность оживить глазами даже куклу, умение говорить взглядом, без слов, тонкая мимическая нюансировка роли, которую не может скрыть и испортить даже килограммовый грим.

Кто-то скажет: «ну, что там играть в «Эдварде…»?» Всего лишь набивший оскомину образ романтика, отверженного художника, мечтателя и чудака, которого никто не понимает, все гонят… Но Депп сыграл не как все. Он соединил два нюанса, которые мало кто умеет совмещать: иронию (самоиронию) и нежность. И далее можно множить список таких «оксюморонных единств», которыми он оживил прекрасно-израненную бертоновскую куклу: сила и слабость, наивность и мудрость, красота и уродство…

Что у него точно получилось, так это раскрыть ядро, нащупать основание типичного (если так можно сказать о Тиме) бертоновского героя, а он всегда «взрослый ребенок». Взрослые дети — это не просто взрослые, которые, проявляя чудеса инфантильности, превращаются в детей, ведут себя как дети или просто чем-то их напоминают. Они есть благое напоминание об истине, принесенной Христом всем нам: «Ученики приступили к Иисусу и сказали: кто больше в Царстве Небесном? Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве Небесном» (Мф.18. 1-4).

Что означает это самое «будьте как», что включено в него? Беспомощность перед миром, свобода, естественность, наивность, непосредственность, восторженность, доверчивость, т. е. полное доверие в миру, людям, бесхитростное проникновение в суть вещей, незлобивость, умение прощать обиды, целостность, способность поступать по зову сердца?.. Каждый, наверное, решает сам. И ищет пути тоже. В том числе и в кино. Чаплин показал своего Бродягу, Рязанов — Деточкина, Китано — Кикудзиро, Жене — Амели, Гондри — Стефано, Финчер — Баттона, Земекис- Гампа, Кошеверова — принца и Золушку, детского короля… Примеров много, как и жажды снова стать детьми! Но примеров, где с упорством бронепоезда режиссер продолжает из фильма в фильм показывать такого детско-взрослого героя, очень мало.

А еще Деппу удалось воплотить типично бертоновское мечтательно-донкихотское безумное начало (но лучше сказать — естество). Когда-то Иван Тургенев написал о Дон Кихоте: «Дон-Кихот может показаться… совершенным безумцем, потому что самая несомненная вещественность исчезает перед его глазами, тает как воск от огня его энтузиазма (он действительно видит живых мавров в деревянных куклах, рыцарей в баранах)… но он, как долговечное дерево, пустил глубоко корни в почву и не в состоянии ни изменить своему убеждению, ни переноситься от одного предмета к другому; крепость его нравственного состава (заметьте, что этот сумасшедший, странствующий рыцарь — самое нравственное существо в мире) придает особенную силу и величавость всем его суждениям и речам, всей его фигуре, несмотря на комические положения, в которые он беспрестанно впадает… Дон-Кихот энтузиаст, служитель идеи и потому обвеян ее сияньем». Как герои Бёртона — сиянием мечты. Самое верное слово для них — мечтатели (прекрасные чудаки), причем убитых своей мечтой (как кровавый парикмахер Тодд) я к ним тоже причисляю.

Эдвард-руки ножницы, как и Эдвард Блум из «Крупной рыбы», наверное, самые светлые из них. Безумец? Да. Поправший вещественность материального, доказуемого и фактического? Несомненно. Энтузиаст? Безмерный. Изгнанник? Еще бы! Верный мечте? Естественно. Вот вам и «крепость нравственного состава». Ну а про комическое в смешении с величаво-высоким и говорить не стоит. У Бёртона даже чудовищно неадекватный Эд Вуд таков, что уж говорить об Эдварде?

14 февраля 2017 | 13:13

В отзыве моем будет много поэзии, не обессудьте. А начну я, пожалуй, с бунта, которому 100 почти лет. ВАМ! «Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет! Как вам не стыдно о представленных к Георгию вычитывать из столбцов газет?! Знаете ли вы, бездарные, многие, думающие нажраться лучше как, — может быть, сейчас бомбой ноги выдрало у Петрова поручика?..»

А вот бунт, которому лет 20: «Здесь не понятно, где лицо, а где рыло, И не понятно, где пряник, где плеть. Здесь в сено не втыкаются вилы, А рыба проходит сквозь сеть. И не ясно, где море, где суша, Где золото, а где медь. Что построить, и что разрушить, И кому, и зачем здесь петь?..»

А это бунт, которому немного поболее годика: «Ты думаешь, как бы выжить в этом мире хреновом, А я забирался выше, я думал построить новый. Ты хочешь быть адекватным тенденциям современным, А я предпочел бы в ванной себе перерезать вены.

Ты хочешь скакать по сцене, Вести в интернете блог, Ты ждешь, что тебя оценит Капиталистический бог. Но массы не любят Бетховена и не читают Лукреция, Царица их жизни духовной — Мисс Внутренняя Секреция…».

Футуризм Маяковского, рок Цоя и шоу-куплеты Марины Потаповой соответственно.

Есть разница? Я не про направления в искусстве, не про качество поэзии, не про эпохи даже. Я про цели бунта. Вернее, про его мишени.

Во что бьют заливистые 20-летние (Цой и Маяковский) и подуставшие 30-летние (Потапова, Лобан)? Мишень любого бунтарства во все века — ненастоящее. Ненастоящее, как мы говорили в киноклубе, это беспрерывно лгущее (себе и другим).

Разобраться с тем, в чем находят ненастоящее (т. е. главную ложь) разные поколения, это все равно что разобраться в разнице поколей, а заодно дать определение каждому из них. И эта тема, как минимум, для диссертации.

У Маяковского в его 1915-м году вышло не стихотворение даже, а целая прокламация, чей пафос — АНТИЖИР. Он плюет на комфорт, обывательские вкусы, на тщеславную тягу к роскоши и удовольствиям в еде и искусстве (северянинский китч = жирная котлета), на сытость, от которой даже уши заплывают жиром, и человек глохнет в своем равнодушии к настоящему (здесь это Первая мировая война).

У Цоя отчасти повторено откровение Высоцкого из «Я не люблю» — гимна всему живому в нас. Реальность вокруг себя он ощущает как подделку — тотальный эрзац (суррогат), настолько тотальный, что он неотличим от правды, даже не особо стараясь претворяться ею. Что строить? Что рушить? — спрашивает Цой. Тогда, в перестройку, кажется, этого никто не знал. Перестраивали переразрушая.

Что получилось?

Куплеты Потаповой, в которых «не ясно, где обида, а где месть» (В. Цой).

Бунтарские куплеты, перемежаемые жизнеутверждающими трелями «еее ооо бейбе бейбе», презентуют наш с вами мир как хреновое место, где в центре некий капиталистический бог (Бог лжемечты и лжеблаг), и рядом, питая и взращивая этого нехорошего Мамону, — царица духовной жизни масс — Мисс Внутренняя Секреция. Естественно, в куплетах есть крик «долой ваше искусство!» (тут он летит в сторону жирного блокбастера, да так метко, что попадает даже в Никиту Сергеевича чуток).

«Ты думаешь, как бы выжить в этом мире хреновом, А я забирался выше, я думал построить новый. Ты хочешь быть адекватным тенденциям современным, А я предпочел бы в ванной себе перерезать вены. А если сегодня мне, грубому гунну, Кривляться перед вами не захочется — и вот Я захохочу и радостно плюну, Плюну в лицо вам Я — бесценных слов транжир и мот».

Маяковский за то, что так нехорошо себя ведет, не извиняется. Плевать, так Плевать! Потапова делает щадящую оговорку: «Если за этими пазлами Я увижу другую картину, Пускай за все, что здесь сказано, Стыдно станет мне нестерпимо!» Ну, а дальше что-то типа «не бойтесь, мы пошутили» и «танцуют все»: «еее ооо бейбе, бейбе». Короче — весело и легко. Кому-то… И в то же время всеобщей пошлости досталось не на шутку.

Вопрос в другом. Побуждает ли фильм Лобана-Потаповой плюнуть в эту пошлость вслед за ними? Маяковский точно побуждал. И даже бывал бит за слишком лихие позывы. И в Цое разве кто усомнится?

Посмотрев спокойную, даже в абсурде своем кричащем, комедию Лобана, я не захотела бунтовать, я захотела спрятаться. Вернее так: уйти в себя и погрызть там скопившееся дерь… недовольство. В частности, свою футлярность, коконность тире побег от страшно смешной реальности в виртуальное пространство (искусства, культуры, мечты). Уютненькое это одеяльце, тепленькое. Но это не жизнь. В подобных — пусть и по-разному обставленных — виртуальных мирах живут и Киберстранник, спелёнатый сетью, Борхесом и липким страхом; и начинающий сценарист-режиссер, сын звезды, спелёнатый одеялом, видеокассетами и липким страхом; и глухой пекарь, идущий открывать новые горизонты реальности и общения, спелёнатый узко-футлярными представлениями о том, какой эта реальность точно должна быть, и липким страхом, и белоснежный продюсер, спелёнатый липким страхом жизни и романтической мечтой подарить людям НАСТОЯЩУЮ подделку — дивный новый эрзац-мир, который был бы честнее старого, не притворяясь настоящим. В каждом из них, сужающих мир из липкого страха принять его целиком, — есть я.

В целом же, Лобан с Потаповой показали несовершенства реальности, известные всем уже давным-давно. Ну, правда, что нового в куплетах Марининых? Как сказал мой друг Максим: «У Летова об этом лучше и раньше». Да, согласна. И у Летова, и у Цоя, и у Высоцкого, и у Маяковского… Только все они говорили в разы серьезнее. В то же время не хочется сравнивать комический лобановский смех над покойником с то подмигивающим, то поплевывающим юмором Бегбедера-Минаева.

Режиссер Лобан, как и Северянин, выходит к аудитории в маске фокусника-клоуна, который имитируя пошловатое и мещанское, умудряется их разоблачать и ниспровергать: «В группе девушек нервных, в остром обществе дамском Я трагедию жизни претворю в грезофарс… Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Из Москвы — в Нагасаки! Из Нью-Йорка — на Марс!»

1915 год. Мировая война. А Северянин бодрым гипнотизером-сюрпризером орет, что трагедию жизни пора превратить в грезофарс, и ананасы, стало быть, тут в помощь (у Лобана рисованная тыква была, если помните). Вопрос: чего так заигрываться веселыми куплетами, чего б ни сказать прямо: идите-ка вы все на… Марс!

Думаю, это тоже диагноз времени. С позиций режиссера, видимо, оно напрочь лишено каких-то серьезных, неулыбающих основ. И правду примет (если примет) лишь от кривляющегося безумца, который, как спятивший Гамлет, «помешан только в норд-норд-вест, а при южном ветре ещё может отличить сокола от цапли».

14 февраля 2017 | 13:05

На обсуждении фильма в киноклубе я зацепилась за образ неоЦоя и пошла, кажется, не по тому пути, выискивая тенденцию, типажность, героя времени, антигероя и безгеройность. Вообще-то тут надо отбросить слова «тип», «герой». Перед нами не реализм все же. И Лобан — не реалист, а неформал, фокусник, оп-артист, в чем-то провоцирующий, в чем-то обманывающий, лихо тасующий суть и видимость, ломающий норму-систему.

Шапито — цирк. А в нем все ненастоящее (море из бумаги, пламя без огня, блеск мишурных подделок, трюки за печеньку, сальто мортале на привязи).

Но приходят-то туда за настоящим. Настолько настоящим, что верят в него даже дети.

Что-то сродни этой атмосфере настоящего ненастоящего есть и в «Шапито» Лобана. Но есть и другое. Его шапито — это ШОУ, а не праздник. Трагифарсовый Абсурдистан, навевающий мысли о том, что «все нереально, кроме нереального, все бессмысленно, кроме бессмыслицы» (Г. Иванов). И в нем, несмотря на обилие довольно уверенных масок, поз, песенок, — «неудачники вообще все» (как сказал Лобан в одном интервью, только не о фильме, а о нас с вами). Или, если перефразировать Маяковского, все мы немного клоуны — белые и рыжие, арлекины и пьеро, пьеретты и коломбины… Когда-то так снимал Гайдай, не считающий клоунаду и фарс чем-то низким и средним в искусстве. В гайдаевском волшебстве они становились человечными, слишком человечными.

Человечный ли режиссер Лобан? Или манипулятор ходульно-формульными фигурами, подделками, оптическими обманами людей? Ответ коренится, пожалуй, уже в заголовке фильма.

Дружба и Любовь!

Что может быть ценнее этих слов? Именно в них — главные поводы и причины, во-первых, быть человеком, во-вторых, быть с кем-то рядом. Ведь часто выходит, что без кого-то мы никто. И весь фильм — это, по сути дела, человечнейшие — сумасшедшие и смешные — поиски кого-то, кому можно принадлежать, кого можно назвать своим. А его герои — двоечники любви, неумехи дружбы, все у них вкривь и вкось, сплошное какпопальство. Но именно потому — все как у людей.

И в итоге каждой истории у героев появляются шансы — развиртуализироваться, оставшись собой и оставшись рядом. Вспыхивает любовь. Разгорается костром старая дружба. И вместо глухих биоаксессуаров, пафосных ников, интернетзависимых пользователей, экстремальных секстуристов, великовозрастных мальчишей, поддатых пионеров, белокожих индейцев и прочих копий с оригиналов мы видим просто странных влюбленных и просто странных друзей. Пусть и неумелых. Но в любви и дружбе кто ж умеет-то всё? Для тех, кто умеет и знает, как надо, старается мейнстрим. Лобан пока на другой стороне. Где, кажется, никаких культурных, коммерческих и цензурных фильтров.

P.S. (филологический). И все же послевкусие у фильма такое глухое, печальное и странное, как вздох под водой, как цитата из «Распада атома»: «Мы скользим пока по поверхности жизни. По периферии. По синим волнам океана. Видимость гармонии и порядка. Грязь, нежность, грусть. Сейчас мы нырнем. Дайте руку, неизвестный друг». Но эту цитату лихо забивает другая, брыкающаяся озорством и вседозволенностью: «Голосил низким басом. В небеса запустил ананасом» (А. Белый). А критик Михайловский в моей голове тоненько зудит: «Эстетика — это Каин, который может убить Авеля — этику»))

14 февраля 2017 | 12:57

Многие картины Марка Шагала, вернее, миры, в них заключенные, плывут или летят, навевая строчки Макса Волошина: «И мир, как море пред зарею, / И я иду по лону вод, / И подо мной и надо мною / Трепещет звездный небосвод». Пешком по просторам Вселенной. Аки посуху. Понимаю, что не все согласятся с возможностью столь глобальных — библейского масштаба — сопоставлений, но все же скажу, что Шагал в фильме Александра Митты не совсем человек. Он существо высшего порядка, усовершенствованная личность, личный «князь Христос» режиссера, чей выбор между документом (дословной правотой биографии) и внутренней художественной правдой предельно ясен. Шагал для Митты не просто художник, но высший тип — Мечтатель, Поэт с большой буквы. Он смог свершить чудо — жить в кровожадное время, не унижаясь, не унижая, не пачкаясь в грязи и крови. В фильме заметен культ творческой личности, признание ее роли в истории, в создании самых святых ценностей человечества. Творчество и чистота художника воскрешают мертвых, разрушают стены, ломают границы пространства и времени, он переполнен свободой верить, любить, прощать. Именно такой свободы, такой революции ищет Марк.

Шагала совсем не прельщает власть над толпой. Управлять миром, страной, умами и душами — это стезя Казимира Малевича. Думаю, Малевич Митты с удовольствием подписался бы под словами Великого инквизитора в «Братьях Карамазовых» о харизматической личности, которая распоряжается массами с помощью трех ключей — «чуда, тайны и авторитета», он бы повторил за Гумилевым, что истинный художник должен обладать «единственностью, всемогуществом, совершенством». По Митте же, истинный художник — не тот, кто всемогущ и властен, а тот, кто способен на предельный внутренний подъем (эйфорию и даже аффект радости), а через него — на максимальную отдачу жизненной энергии, света воспламененного сердца. В этом деянии нет ничего от желания покорять, владеть, править (Шагал ни у кого никогда не крал ни дел, ни школ, ни учеников, ни должностей). «Марк Захарыч любви учит».

Шагал часто на своих полотнах предстает в гротескно-шутливой маске. Вот и в фильме в нем нет никакого величия, никакой основательности, солидности. Добрый ребенок, клоун с ангельскими крыльями, он не «председатель всего пространства», он его скромный и мирный насельник. Настолько скромный, что источает свет. В его жизни преобладают приятие и смирение. Когда смотришь, как Марк реагирует на все тяготы своей эпохи (например, те же репрессии, разгул ВЧК, аресты, расстрелы), приходят на ум слова монаха-подвижника аввы Форста: «Если Богу угодно, чтобы я жил, то он знает, как это устроить. А если ему неугодно, то для чего мне и жить».

Можно ли жить и словно не замечать «слизи, грязи и копоти мира»? Если у каждого творца, как считал Гумилев, есть свой подвиг, подвиг Шагала, наверное, не в парадоксальности стиля, не в остро новых идеях живописного языка, а именно в этом. В том, что он мог так жить!

Язык фильма Митты условен, как сказка, и как она, — за гранью рациональных трактовок, логических схем, фактуальности, документальности и т. п. Логики нет ни у красоты, ни у добра, ни у истины, ни у чуда. Шагал рисовал ангелов небес, а его отец торговал селедкой. Во время адова пекла пожара родился бездыханный ребенок, но он задышал, потому что мир был одновременно ярок, ужасен и красив («И с тех пор красота горит во мне»). И это зарево красоты стало нимбом его дарования. Ужаса и пекла в свете его он словно не замечал. Марк прожил с этим нимбом почти 100 лет. Ребенок-Мафусаил. И всегда рисовал рай похожий на Витебск, где место хватало всем: и библейским пророкам, и какающим дядькам у забора (картина «Над городом»). Знаете, когда он создавал свое самое светлое, лиричное и личное полотно «Над городом», которое висит в Третьяковке? В кровавом пекле — в 1914-1918 гг. Яков Бёме писал: «Ангел, будучи посреди ада, пребывает в раю и не видит ада» («Ангел посреди Ада находится в Раю»). В этом раю — Марк и Белла. Два ангела над тихим маленьким Витебском, в бесконечных просторах Вселенной, в родном чреве неба. Новорожденные и чистые, как их любовь. Для Шагала ада, видимо, и впрямь нет…

Есть невинная память детства, мечты о светлом будущем, романтика и гротеск бытия, разноцветные игрушечные домики, парное молоко жизни, наливные яблоки с Древа познания Добра. Антипод Марка в фильме — «пленный ангел в дьявольской личине» — бывший поэт Наум. Два человека — два мира. В одном торжествуют бессмыслица, жестокость, страдание, в другом — вера, надежда, любовь. Политика стирает личность, творчество умножает ее. Революция Шагала и есть творчество, его искусство — обновление ума и сердца, такое, когда «оазисы счастья будут повсюду».

Весь фильм Митты, как Икос в Акафисте, держится на слове «Радуйся». Весь он словно молитва. Не богу искусства, а человеческому сердцу, которое его создает, и тем утепляет весь мир, наполняя его дыханием Вечности. В фильме Шагал всегда улыбается (не могу не процитировать Акафист: «Радуйся, светом радости души ободряющий»). Мир — радость, а не боль. Творчество — тоже. Мы так привыкли к обратному, что многие после премьеры фильма «Шагал — Малевич» заподозрили Митту в сказкосочинительстве. Так ведь и Шагал сочинил немало. Вот эти стихи, например:

Где любовь моя, где греза моя, где моя радость всей жизни — до последнего мига?

На каждом шагу я вижу тебя. Во все мои годы я вижу тебя. В скорби я вижу тебя и в великой нужде моей…

14 февраля 2017 | 12:55

Если полистать лозунги революционной молодежи Франции конца 60-х — начала 70-х годов прошлого века, бросится в глаза, что тогда требовали не столько революции, сколько жизни, настоящей жизни, без масок, лжи, компромиссов, запретов, футляров и прикрас, жизни дерзкой, творческой и абсолютно бесстрашной. Вот, например:

Под булыжниками мостовой — пляж!

Радуйся без препятствий!

В обществе, отменившем все авантюры, единственная авантюра — отменить общество!

Вся власть воображению!

Запрещать запрещено.

Революция невероятна, потому что она настоящая.

Это очень молодые требования, и они, в общем-то, присущи многим и многим поколениям юных, в каком бы веке они ни жили, в каких бы одеждах ни расхаживали — романтиков, нигилистов, хиппи, панков и т. д.

Требование жизни от нежити — от тех, кого не считаешь живыми, это прекрасно. Только через разрушение своего не добьешься, надо искать способы созидания. Самое созидательное на этой планете, судя по фильму Оливье Ассайяса, — любовь и творчество. Жиль (алтер эго режиссера) сумел сплавить их в единое целое (живопись, кино и романтическую привязанность к девушке), выбрал путь созидания и получил самую главную свободу на свете — быть собой и рассказывать об этом создавая, а не разрушая. Банально? Наверное, да.

Вопрос: неужели для того, чтобы сказать все это, стоило снимать фильм с привкусом историзма и политического послания, с призвуком ностальгии по временам, когда все были вместе, и даже разобщение (троцкисты, маоисты, коммунисты и т. д.) выглядело как единый порыв к искренности и свободе? Ответа у меня нет. И кино в целом мне не понравилось. Не из-за этих красивых вечных банальностей, о которых выше. Есть несколько других причин.

В стародавней пьесе драматурга Александра Володина одна героиня произносит фразу: «Если нужно будет, я, может, все отдам, а вы еще подумаете». Энтузиазм, горение, восторг, правда, которая лихорадит, готовность ради нее на все-все-все и оголенное осуждение обывателя, который предпочитает покой и полумеры… Этого в фильме нет. Некому в нем сходить с ума, корчиться в лихорадке прозрений, кричать: «Не дам спать никому!», ну, т. е. жиреть, стареть, врать, обрастать коконом комфорта. Некому вдохновенно, цельно любить жизнь, не представляя себе никаких компромиссов с нею, не желая довольствоваться второразрядным, ненавидя приспособленчество и снисходительность взрослости. Некому…

Есть там кадры с огнем, полыхают костры, горит дом, фигуры мечутся в смятении… Но внутреннего полыхания нет ни в одном герое. Плечом к плечу отвоевывать жизнь у старого мира? Заражать и заражаться страстью? Непоколебимо верить? Гореть мечтой? Ничего похожего. Что точно в них есть — это самонадеянность молодости. Они не летают, а ходят, не блещут глазами, а смотрят, не стремятся, алчут, жаждут, а лишь пытаются. Вот поэтому фильм лишен внутренней энергии и внутренней же поэтичности — восторга, иррациональности, эйфории. Максимум, что можно сказать о нем, он поэтичен внешне, вспомним хотя бы белое платье возлюбленной героя или тонкий профиль рыжеволосой девушки-танцовщицы.

Вопрос: не с критикой ли подходит к своим молодым, к их способу жизни режиссер? Точно нет. Скорее, с памятью. В результате получается, что строители будущего даются сквозь запыленное иссохшим временем стеклышко ностальгии, настолько запыленное, что непонятно, с благодарностью или тоской вспоминает свою молодость автор фильма, со слезами или с радостью, с сочувствием или с холодной мыслью. Эта «запыленность» заражает динамику, эйфорию, аффект революционности молодости статикой: герои не стремятся, а ходят, не сверкают глазами, а смотрят, не горят, а теплятся. А еще порой кажется, что не живут, а бегут от жизни.

В старинных романах, по извечной схеме, герой непременно находит то, что искал, но не там, где ожидал найти, не так, как предполагал и хотел. То же самое (несмотря на всю революционность героя и желаемую им новизну) случилось и с Жилем. Жизнь (со всей увесистостью традиционности, опыта) всегда оказывается мудрее бунтарей и романтиков, неистово жаждущих перекроить ее устройство под свои представления о правде. То же, копейка в копейку, случилось с хрестоматийными бунтарями — Базаровым, Чацким, Раскольниковым… Пионеры позабыли о пионерских мечтах, уже не слышат сигналов горна, и их красные галстуки развязались и поблекли.

Странно, очень странно… Казалось бы, фильм про жажду революции, про страсть к переменам, про жизнь на краю времени и смерти. Однако абсолютно не чувствуется не то что острота драматизма, но даже движение драмы ощутимо с трудом, противоречия почти не заметны, особенно внутри Жиля (ушла одна (девушка, революция, причина жить) — пришла другая). Тишь да гладь, спокойная поверхность неподвижных сценарных вод…

И ведь, если вглядеться, вокруг героев в общем-то хорошая жизнь, не кошмар, не адова бездна. Совершенно непонятно в результате, к чему им бунт, драки и прочие манерные выходы в революцию. Меня одно только всколыхнуло посреди всеобщей идейной невнятицы режиссерского послания, лозунг французских «шестидесятников» «Вся власть воображению!» был визуализирован в финале честно, искренне, вовремя и очень красиво, и не в революционном, а в творческом ключе (кинокадр с растворяющейся в солнце девушкой). Но опять же, не банально ли?

14 февраля 2017 | 12:52

Мой первый просмотр фильма Имоу был погублен неверными настройками. Я ждала эпос! Вот уж правда, перед фильмом лучше ничего не читать. А сейчас я даже не уверена в лиро-эпической составляющей фильма. Я помню (или хочу воспринимать) его лирику. Только его идеалистически окрашенную лирику, без тяжелой материи эпоса.

Да, это жестокое кино, настолько, насколько вообще может быть жесток лиризм. Кино, лелеющее в самых недрах своих не ужас и не страх (смерти, жизни), а нежность, трепет, жажду чистоты и тонны живого, не сваливаясь при этом в ритм сердечной растравы — лжесентиментальности.

В нем бьется сердце художника (и в глазах его, смотрящего в ад, — красота, а в душе — тонкость чувственных восприятий). Формулой «красота в глазах смотрящего» уничтожаются ненависть, страх, боль. Все вокруг пронзается вибрациями света — витражного, калейдоскопического, заливистого, многоцветного, раскрашенного взглядом ребенка, защитным взглядом и в то же время защищающим своими наивностью и чистотой (как оружием) весь мир.

Название фильма навевает сравнение с «Цветами зла». Когда-то эта книжка Шарля Бодлера была объявлена аморальной. Толпу напугало, что поэт пытался «извлечь красоту из зла». Уже первые кадры фильма Имоу заставили задуматься: а не тот же ль сплав перед нами? Красота и смерть. Красота и ужас. Красота и погибель. Но нет, это кино не эпатаж, и скромности, наивности, напевности, сентиментальности в нем больше, чем крика, угрозы и вызова. Просто война — это место абсурдное, алогическое, бесприютно-необъяснимое. Место, где уродство, порок и чистота, грязь и красота, сатанинское и ангельское смешиваются, меняются местами, где можно въяве и видеть, и чувствовать красоту смерти…

Декоративно-декорационная, пластически-визуальная, звуковая стороны фильма настолько профессионально прекрасны и выверены, что поначалу хочется заподозрить режиссера в «чистом искусстве» и сказать: да ему не важно даже — война или мир на дворе, красота найдется для каждой минуты, гармония будет разыскана и прилажена к миру любой ценой. И все же Имоу не формалист, хоть зрительно одаривать он умеет больше любого формалиста и сказочника. Он моралист, причем бескомпромиссный, озабоченный эстетикой только постольку, поскольку она оживляет Идеал, углубляя его конуры штрихами реальности и чуда.

Это фильм идеалиста! А у идеалиста война — это не столько окольцованная смертью и пропитанная кровью земля, не столько свинцовое небо, утыканное пулями, не столько инфернально-экзистенциальный вселенский бесприют, накрывающий с головой. Это прежде всего пространство, где могут расти цветы, петься песни, смыкаться губы, гореть и таять от нежности сердца, просветляться падшие и обреченные, где может становиться реальностью чудо (простое и ясное чудо жертвы, чудо спасения).

Традиционно, когда в искусстве начинает вестись рассказ о войне, оно заходит на строну зла, демонстрируя утрату гармонии и единства души и душ. Имоу, видимо, неисправимый гармоник. Он показывает, как души, именно заходя на строну ада, обретают единство и даже Всеединство, гармонию, братство, мир (рай) без границ.

Игорь прав, фильм сгладил обжигающе страшное, погасил жестокость той реальной японо-китайской войны 1930-х гг. И в нем нет резко больных мест и кричащих болевых точек, которые, как известно, задаются обилием исторических, политических, религиозных и т. д. опровержений и вопросов. Кино это декларативно вечно. Поистине сражает непривычная по нынешним временам уверенность режиссера в собственной правоте и нравственной безупречности тех, о ком он говорит, вернее, творит Легенду. В фильме, что также непривычно, есть четкие ответы, а то и рецепты жизни и смерти, приглашающие вспомнить сдержанную прелесть древних китайских афоризмов и нравоучений. И все его и лишние, и нелишние кадры говорят об одном, о том, что противоречит обыденному сознанию: об идеале человека, человеческих отношений, о Совершенстве.

Искусство, по Альберу Камю, имеет целью придать смысл бессмысленному. Что ж, Чжану Имоу удалось придать смысл войне. Еще какой — очищающий! На фоне войны режиссер сотворил не героические образы (как тысячелетия уже принято в военном эпосе), не ура-патриотические («Мы — китайский народ!» — кричать гордо, громко и бить себя кулаком в грудь), он создал образы идеальные. Насколько мир готов принять идеал? Достоевский своим «Идиотом» давно проверил — никогда не готов… но всегда тянется! Главное содержание фильма (лирическое содержание) — тоска по красоте в мире, где ее мало-мало.

Чжан Имоу всегда по ней тоскует, ностальгирует, «претворяя неидеальную действительность в идеальную», как завещал когда-то певец «Вечной Женственности» (тут тоже она пропета) Владимир Соловьев в «Общем смысле искусства».

P.S. Большинство из нас как те витражные стеклышки в соборе — тянется к свету, отражает, любуется, горит им… Но им не меняется. А кто-то становится светом!

14 февраля 2017 | 12:49

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...



Друзья по интересам (290)
они ставят похожие оценки фильмам

имя близость

Kozak96

65.9895% (181)

nrovno

63.4292% (182)

Black King

62.6059% (217)

SemiGod

62.0157% (201)

telbuzdukaeva

61.5029% (182)

makhome

61.391% (214)

Барристан_Селми

61.3259% (171)

Bender97

60.4793% (211)

KoZa4

60.3138% (184)

absurd_at_times

60.257% (207)

Vokintos

60.2495% (164)

denmark

60.1822% (210)

ronaldo07

60.1537% (192)

Major Pein

59.8495% (166)

Clint_Eastwood_1930

59.8273% (253)

romansholudko

59.8184% (227)

MakTim

59.8093% (213)

Ilya_Pavlenko_95

59.7212% (207)

Malefice

59.3538% (215)

kindeer

59.2706% (259)

Dexter Moody

59.2647% (167)

ingwar-gor

59.1622% (209)

МакейВ

59.0328% (192)

Vestell

59.0239% (181)

nur_ein_mensch

59.0061% (231)

timmylang

58.9978% (196)

Эфир

58.8655% (200)

Вася Марюнин

58.5536% (192)

Geralt_of_Rivia

58.2904% (188)

damibo

58.1839% (272)