всё о любом фильме:

Аурелиано > Рецензии

 

Рецензии в цифрах
всего рецензий7
суммарный рейтинг129 / 17
первая6 ноября 2016
последняя26 марта 2017
в среднем в месяц1
Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Все рецензии (7)

Однажды я встретил на улице влюблённого нищего. На нём была старая шляпа, пальто потёрлось на локтях, башмаки его протекли, а в душе сияли звёзды.

Виктор Гюго


Токио, сороковые годы прошлого века. Годы, охваченные войной, оставившей разрушенные улицы и жизни. Люди учатся выживать: у одних теплятся грёзы, другие лишились и их, а Акира Куросава как нельзя кстати снимает социальные драмы. Его герои — бедные влюблённые, не имеющие собственного крова, — жертвы времени, что погрязли в клоаке всеобщей угнетённости, но которые совершенно отличаются от прочих несчастных — хулиганов и пройдох, страдальцев, застрявших в сутолоке однообразных дней. В бесконечной серости измученных будней, влюблённые ищут выход, которого нет, а не находя, воображают его сами. Имея в кармане ничтожные гроши, они из последних сил стараются не поддаться отчаянию, а живут мечтами, скитаясь по улочкам и своим внутренним мирам, в надежде отыскать себе укромный уголок и обрести простое человеческое счастье. Японский киноклассик, помимо реалиста, открывает в себе и мечтателя, но тем не менее не впадает в крайности, а сосредотачивается на конфликте между иллюзией и реальностью — теме, к которой он вернётся снова и снова.

В тяжёлые для страны времена людям необходимо было вдохновение. Его-то и стремился придать Куросава, отражая при этом актуальные тогда проблемы, как голод и нищета. Но монохромный мир для любящих сердец стал переливаться палитрой красок, невзирая на равнодушие общества. Режиссёр задавался вопросом: каково оставаться человеком в столь холодном и безнадёжном окружении? Влюблённые находят спасение друг в друге, и даже зная, что мечтам им не помочь, а призрачным мирам суждено когда-нибудь рухнуть, они всё же продолжают грезить, потому что только грёзы и питают эти жалкие души, несмотря на то, что их обманчивое счастье покрыто вуалью печали. Лента Куросавы полностью пропитана грустью, но эта грусть скорее светлая, ведь даже со дна виднеются звёзды. Её герои — это персонажи Гюго, отверженные, которые смеются, за чьей улыбкой и тоской скрывается вся горечь и обречённость их мира. И в самые трудные минуты Куросава, подобно французскому романисту, возвращает, казалось бы, навечно утраченную надежду.

В конфликте между иллюзией и реальностью первая всё же одерживает верх ввиду необходимости и тональности картины. Апофеозом является заброшенная уличная эстрада, которая становится для персонажей настоящей концертной сценой, где герой дирижирует воображаемым оркестром для воображаемых зрителей и своей избранницы, а в кадре символично начинает играть «Неоконченная симфония» Шуберта. Ведь в действительности их жизнь ещё не заканчивается, и она идёт своим чередом — хоть с былыми грёзами, хоть без них. Вопреки отображению послевоенной атмосферы и мрачного реализма, Куросава не делает никаких социальных выводов, а посредством героини обращается прямо в камеру, прося всех открыть сердца и помочь бедным, подарив им мечту. А музыка всё продолжает литься под тоскливым небом, где всегда будут скитаться эти влюблённые, так и не нашедшие себе места в мире и сделавшие мир своим местом. У них всегда будет своя мечта, а у Японии — свой Куросава.

26 марта 2017 | 17:38

Эти чувства из прошлого иногда ко мне возвращаются. Вместе с тогдашним шумом дождя, тогдашним запахом ветра…

Харуки Мураками


Колыбель качается над бездной, в которой виднеется только щель слабого света. В ней отражается прошлое, всплывающее в воспоминаниях писателя, выбравшего темой своего первого романа детские впечатления, где оным светом между двумя чёрными вечностями остаётся его мать. Рефлексиям свойственно проявляться спорадически, особенно в зрелости, когда большая часть жизни канула в парадоксальное демокритовское небытие, которое наполняет и пронизывает писателя, пробуждая в его памяти отблески былого, самого светлого, тем не менее обретшего с годами меланхоличный оттенок в его одинокой жизни. «Хару, ужин готов, иди домой», — звучно доносится знакомый голос из прошлого, описываемого сквозь призму самоанализа и воспоминаний, которые со временем усиливают чувство привязанности к заботливой и ласковой матери, тогда как фигура отца, совершенно противоположная ей, вызывает у Хару лишь непонимание и апатию. Фрейд бы назвал это эдиповым комплексом, но Синдо избегает любой формы девиации, оттеняя недостаток любви, что пытаются заполнить люди друг другом.

Поведав миру не одну историю, пожилой Канэто Синдо оглядывается назад, вспоминая свои детские годы и мать, которую, подобно своему герою, он потерял в раннем возрасте. Затрагивая личную тему, режиссёр воссоздаёт довоенную Японию и показывает семью, переживающую расцвет, разорение и, наконец, смерть. В привычно монохромном исполнении японский классик изображает многообразную жизнь, сосредотачиваясь на образе матери, постепенно идеализируя его. В память о ней у Хару осталось только кимоно, оттого он сильнее погружается в прошлое, исследуя его и отчаянно желая искупить вину, которую чувствует из-за своего прежнего детского эгоизма и грубости, и оттого всё сильнее познаёт любовь к матери. Покуда он жив, писатель считает своей обязанностью рассказать о ней, потому что она была на самом деле, и сделала его холодный до ужаса мир не таким одиноким, оставив после себя знакомое ощущение тепла на долгие годы. Синдо одержим этим чувством и выражает его в разных формах, но основной остаётся творчество, посредством которого люди оживляют любимые образы и обессмерчивают их: писатель при помощи мемуаров, а режиссёр обращается к родному кинематографу. Ведь творчество не что иное, как отражение и отображение теплящейся любви в себе.

Технически и сюжетно фильм Синдо незамысловат и прост, но философский рефрен его творчества вечен. Режиссёр рассказывает о древе жизни: о том, как оно даёт плоды, а в одиночестве иссякает; о том, как корни этих безлиственных деревьев уходят в далёкое прошлое, где вязнут там насовсем; о том, что прошлое преследует всегда и везде, оно начало всего и отражение будущего. Неторопливый рассказ практически лишён слов, которые легко заменяются музыкой, тягучей и грустной, а также картинами пасторального быта и традиционного японского уклада. Синдо желал быть услышанным молча, как в его раннем «Голом острове», но внутренний крик невозможно было передать совершенно безгласно. На склоне лет он предавался единственному лекарству души — ностальгии. Эта тоска проникла в него так, что её было не оторвать, однако она и вдохновила на создание этой картины, по-кафкиански угнетающей, но вместе с тем и по-ремарковски лирической. И в такие мгновения, когда творчество и жизнь сливаются в единое целое, с кинематографом не случается ничего более прекрасного.

«Хару, ужин готов, иди домой», — не раз услышит он ещё из нетленного прошлого, и где-то, посреди своего небытия, объятый удушливой горестью, закричит в ответ: «Мама!». И поплывут воспоминания, и промчатся в них они, и пронесётся вся жизнь. Такая долгая и неумолимо быстротечная.

14 марта 2017 | 23:36

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

(Ин. I, 5)


«Почему Он молчит?», — безустанно задавался Сюсаку, — хранит безмолвие, слыша вопль тысяч верующих, подвергшихся мучениям во имя Него, за кого они отдали свои жалкие жизни, в надежде обрести душевный мир и свой мир в «Параисо». Стоит ли молиться безмолвию, которое с большей болью отзывается в сердце, затмевая все плотские страдания? И есть ли смысл посвящать жизнь молчанию, наполняющуюся лишь стонами о помощи и стрекотанием цикад? Почему вера столь слепа и безрассудна? Люди, набожные христиане, тяжко гибнут на «водяных крестах» и в «ямах», отказываясь топтать фумиэ, тогда как мир продолжает жить своей жизнью, как ни в чём не бывало, — в томительном безмолвии, которое воцарилось навеки, — и лишь немногие способны расслышать отзвук в пустоте. Проникнуться к молчанию Бога.

Крёстный путь падре Родригеса, перекликающийся с восхождением на Голгофу, был проделан ради мук и жертв, необходимых для близости к Христу. Собираясь с падре Гаррпе в Японию, подвергающую христиан насилию и гонениям, он понимал, через что ему придётся пройти, к чему был готов — не столь для распространения христианства или поисков своего наставника, сколь для укрепления собственной веры, в которой, на протяжении долгого тернистого пути, у молодого священника прокрадывались тени сомнения, как у немалых христиан, объятых вечными терзаниями. Эта стезя была способом проверки веры на прочность. Но неужто он молился пустоте, в то время как японские инквизиторы превращали его Бога в безжизненный остов, бесстрастно внимающий горестным людским стонам? Душа и разум — их борьба вечна, как и мученичество верующих, на крови которых выстроена церковь. Разум Родригеса отказывался постичь, почему всё так же звенела тишина, вопреки стольким агониям, в то время как его душа продолжала верить, несмотря ни на что. Одному необходимо было отринуть другое. Или, может быть, совокупно найти истину, обрести нечто совершенное в несовершенном мире.

А слышал ли в молчании что-то Скорсезе? Борьба, зародившаяся в нём с детства, во всей страсти проявилась в «Последнем искушении Христа», после которого он столкнулся с романом Эндо, захватившим его на следующие десятилетия. Мартин пытался понять смысл произведения, для чего, может, и понадобились все эти годы, чему также поспособствовало сходство с самим Сюсаку, — они оба были верующими с некоторыми сомнениями, которые и толкали их, заставляя искать ответы на вечные вопросы о Боге. Страсти кипели очень долго, а с годами стали утихать, перерастая в умиротворённую нежность — безмолвную любовь, которой не хватало Синоде. В каком-то смысле путь Родригеса — это в то же время путь Скорсезе, который нашёл в себе силы разжечь по-новому искру собственной веры, и, чтобы возлюбить так, он должен был пройти этот путь до конца, даже если его голос не пробивался сквозь неприступные стены безмолвия.

Где-то там, за стрекотанием цикад, он с предвкушением слушал это молчание.

28 января 2017 | 13:53

City of stars
Are you shining just for me?
City of stars
There’s so much that I can’t see
Who knows?
I felt it from the first embrace I shared with you

…That now our dreams may finally come true.


Мечта есть у всех, но не все могут мечтать, как Дэмьен, — так красиво и с таким упоением. Однако, чтобы достигнуть её, ему пришлось пережить испытание временем и поставить кино на основе собственного травматического опыта, дабы затем вновь продолжить грезить, ещё более страстно, чем прежде, — столь пылко, что это дивное свойство передалось его героям, начинающей актрисе Мие и джазовому пианисту Себастьяну, чьи случайные встречи перетекли в романтические отношения, выражаемые языком музыки и танцев на улицах и в барах Лос-Анджелеса, Города ангелов и также огней и звёзд. Их объединяла мечта: она работала в кафе на киностудии и грезила стать актрисой, а он, одержимый джазом, мечтал спасти его и открыть собственный джазовый клуб. Так, разговорившись и открывшись друг другу, попутно распевая и танцуя, они влюбились в Ла Ла Лэнде — стране фантазий и грёз.

Любовь к классике, от «Седьмого неба» и «Касабланки» до «Поющих под дождём» и «Шербурских зонтиков», вылилась в нечто схожее и в то же время актуальное, поскольку кинематограф, как и джаз, столь любимый Дэмьену и его герою, развивался на протяжении своего существования, однако некоторые жанры кино, равно как и стили музыки, начали медленно умирать, покуда не находились таланты, придающие им новое вдохновение. Любовные отношения Мии и Себа лишены архаичной наивности, но вместе с тем и современного цинизма. Они мечтатели, в которых тесно сплелись миры старой и новой эпохи, так же как и в самой картине. Хазанавичус спел мадригал немому кино, а Шазелл — поющей эре кинематографа. Мечта, родившаяся в гарвардских стенах, нашла своё воплощение, и былое кино затанцевало новыми красками, — однако с комедийными аккордами привнесло и характерные ноты трагизма, тем не менее не обделённые любовным настроением. Яркие танцы с романтическим задором постепенно ушли на задний план, уступив элегической мелодии и личному кризису героев, которые пытаются справляться с ним с помощью и без друг друга, вскользь возрождая кино Кёртица и Борзеги, чьи фильмы всё ещё живы и прекрасны как никогда. И, как бы то ни было, кино для Дэмьена — превосходный способ выражения эмоций и чувств, метод коммуникации с миром и олицетворение любви. Любви, зародившейся в нём.

Голливуду очень не хватает режиссёров-мечтателей, способных вскружить голову и влюбить в кино, напоминая, что оно неотъемлемая часть искусства, которому с удовольствием посвящает себя Шазелл. А ведь он так молод… И так зрело смотрит на жизнь, рассматривает и исследует её, но в то же время напрочь отказывается дотошно анализировать, поддаваться рутине и размышлять об одиночестве. Его переполняют эмоции, которыми он одержим, и они настолько глубоки, что реальность перестаёт существовать вмиг, сотворяя иной мир, непостижимый и парадоксально близкий и возможный, в котором Миа и Себастьян обретают своё счастье вновь. Дэмьен отрывается от реальности и растворяется в дебрях волшебных грёз, он видит лишь точку соприкосновения — где любовь сливается с мечтой, — где есть лишь это мгновение, которое завораживает и застилает собой всё. «Ла Ла Лэнд» — признание в любви изумительной эпохе кино и экскурс в тот дивный кинематограф, в который некогда влюбился юный Сартр, найдя в нём свой отдельный мир. Это кино-музыка, кино-мечта, кино-жизнь.

Неужели вы ещё не хотите прочувствовать это?

14 января 2017 | 23:20

Мы всего лишь делимся друг с другом своим несовершенством.

Харуки Мураками


Пустоши. Они есть в каждом: покрытые мхом беспечности; заросшие бурьяном безумия; оголённые и холодные — как дремлющие безжизненные тела, в которых медленно и протяжно бьются тлеющие сердца. Как экстрагировать пустошь изнутри? Спросите Малика — он не ответит, у него не найдётся скальпеля избавления, чтобы вскрыть диссеминирующую обитель полного одиночества, и даже не отыщется опия, исцеляющего душу случайной капелькой тепла. Он предложит смириться с собой, подтолкнёт к полному погружению в эту паутину хаотичных мыслей и случайных чувств, как сделал с ветреной Холли и задумчивым Китом, который убил её отца, воспротивившегося их отношениям. А после они — сумасбродный юноша, подражающий Джеймсу Дину, и его отрешённая спутница — пускаются в путешествие в никуда, дабы хоть чем-то разнообразить свою пустоту. Он будет убивать, а она пустыми глазами смотреть. Бонни и Клайд уходят в закат, и в полусвете своих пляшущих теней возрождаются заново — без убийственной страсти, но с экзистенциализмом классика Микеланджело, пока в будущем какой-нибудь Оливер Стоун вновь не преобразит их.

Заблудшие души. Между ними странная химия и пропасть, завлекающая после каждого убийства. Но так Кит пытается реализоваться, тогда как Холли теряет всякий смысл, и среди пустынных пейзажей, вопреки пребывания с единственным близким человеком, её обреченность на одиночество выражается сильнее, — это одиночество в объятиях нескончаемой тоски. Беглецы очутились в безлюдном мире, но из-за неумения понять друг друга и по причине невозможности любви, на которую, в силу своей обречённости и брошенности в бездну безотрадной реальности, они были не способны — любовники не могли всецело отдаться друг другу, как отдавались иные в такой же безжизненной пустоши до них. Но то время ушло, как и уйдёт это, где пустота насквозь проникла в плоть и душу, оставив ободранную нищенскую сущность человека: в печальных глазах Холли словно затаилась вся тяжесть и безысходность мира, в котором Кит находил и терял себя. Им оставалось преследовать буколический закат, в надежде, что тот увлечёт их за собой в бескрайне свободную небесную лазурь, где замкнутые они растворились бы там навсегда.

Но — что делать с этой проклятой свободой людям, осатаневшим от одиночества? Им не избавиться от навязчивого странного чувства, преследующего их всю жизнь — будто что-то пробралось вглубь и заселилось там навсегда, и это что-то не извлечь и не выплюнуть, даже если броситься из одной крайности в другую, где смерть обменивается двусмысленным взглядом с жизнью, или, точнее, с её серостью — того, что от неё осталось. Казалось, мир навеки утратил свою радость, наплодив Детей Одиночества, которые обречены скитаться по закоулкам собственной неугомонной души, надеясь отыскать в ней рай, небеса которого зачастую рдеют, как адское пламя. Держа путь в никуда, Кит познал всю никчёмность и иронию мира, решив отречься от него и обрести бессмертие в воспоминаниях Холли. А Малик ушёл в себя, безмолвно показав светящиеся солнечные лучи, что меркнут за густыми облаками: так тускнеет что-то в людях, но из последних сил продолжает мерцать. Хотя, так или иначе, всё обернётся в прах и возродится заново из пепла времени. И оттого погружение в пучину бурлящей молодости так бессмысленно, но всякий раз так убийственно желанно.

15 декабря 2016 | 19:27

Юность — это как бы опьянение, нечто вроде лихорадящего разума.

Франсуа де Ларошфуко


Её глубокий взгляд, устремлённый в книгу; её тонкая талия, гармонично размещённая с пластичной лёгкостью в лоне библиотечного кресла; её манящие ножки, — одна безмятежно застывшая на месте, словно в ожидании щелчка фотокамеры, другая перекинутая через подлокотник, непрерывно покачивающаяся, будто в такт невидимому маятнику, гипнотизируя и завораживая, — делают последний штрих этой картины — не особо оригинальной или удивительной, но вполне достаточной, чтобы еврейскому юноше Маркусу безоглядно влюбиться. Оливия — её имя, точно крупица снега на щеке, сладкий леденец, тающий на языке, — прилежная и скромная студентка, в глазах которой отражаются отблески бунтарства и безумства, — светловолосая чаровница, отличающаяся своей обходительностью и тактичностью, но в то же время способная на разное сумасбродство, как одарить кавалера страстным минетом на первом свидании или порезать спьяну запястье, пытаясь покончить с собой и этим невыносимым миром, диктующим свои бесконечно глупые правила. Ей приходилось одевать свою раскованность в броню умеренности и кротости, и это необычайное сочетание, возможно, открывшееся взору пока ещё невинного и застенчивого Маркуса, воздействовало на него, подобно солнечному лучу в краю белого безмолвия, так что, покорствуя страсти, он решился пригласить Оливию на свидание, робко поболтать с ней о незначительном и так же робко отдаться пылу её неистовых губ, оставивших неизгладимый след.

В один миг целеустремлённого и остроумного юношу, сосредоточенного на учёбе и будущей адвокатской карьере, бросило в сладостное небытие, разом распахнув перед ним закрытые доныне двери и захлестнув первой безрассудной любовью. Пробуждающиеся чувства подвигли на попытки протеста против религиозных убеждений и, в частности, системы образования, ущемляющего права свободного человека. Бунтующая юность обрела уверенность и, вопреки раздорам и препятствиям, цвела и разливалась разными эмоциональными окрасами. Оливия казалась вольной неукротимой птицей, которая то усаживалась рядом, то вновь улетала обратно, а Маркус был подобен мотыльку, только что вылупившемуся из кокона. В один миг сладостное небытие вернулось в горестную действительность, несущественные, казалось бы, мелочи выстроились в целую цепочку событий, обернувшихся трагически несоразмерными результатами. Но, что бы ни случилось, Маркус скажет, что всё в порядке, он не проявит к себе сострадания и не пожалеет о своих поступках, — о том, что покинул родной город и мясную лавку отца, перебравшись в другой штат для учёбы в колледже; о том, что поругался с товарищами по комнате и переселился; о том, что не единожды повздорил с дотошным деканом и послал его к чёрту; и в особенности о том, что влюбился в Оливию, пригласил её на свидание и стоял часами у её окна; он не пожалеет, даже если, спустя некоторое время, ему придётся оказаться на поле войны. Даже тогда он будет видеть перед собой знакомую картину, столь далёкий и в то же время столь близкий образ — яркую девушку с глубоким взглядом и тонкой талией, и её непрерывно покачивающуюся манящую ножку.

Ты слышишь его, Оливия?

Всё в порядке.

8 ноября 2016 | 16:56

Мне теперь совсем не нужно тело
В этой мёртвой солнечной глуши.
Никому нет никакого дела
До моей пустеющей души.


Этот день вертится у него в голове, но он не помнит его в подробностях, словно метафизический туман овладел его разумом, обволок и застлал, и всё прежнее кончилось безвозвратно. Иногда так случается, что в памяти запечатлевается какой-то пустяк, а важные события улетучиваются, преобразовываясь в смутное воспоминание. Побег от невыносимого мира в каком-то смысле — это и возвращение к одинокому и истому себе, некое перерождение души в медленно тлеющем теле. Люди живут надеждой, вечно чего-то ищут, и если не обнаруживают счастье, то видят печаль, находя в ней мудрость и покой. И мир становится серым, потому что они сами делают его таким, шестнадцатилетний Лиланд хотел изменить его, решив избавиться от печали, однако угодил в её неразрывные путы, он убил умственно отсталого мальчишку и замкнулся в себе, но не смог полностью забыть этот случай, как и отречься от мира, отказаться от своих мыслей, поступков, плоти. Жизнь — это и есть бесконечное воспоминание.

Загадочный мальчик, в нём нет ни тени сентиментальности, даже когда он думает о матери или подружке, не нашедшей утешения в его объятиях и пускающей очередную разрушительную дозу в своё хрупкое тельце; и в нём также нет ни тени злости или сожаления. Что бы он ни делал, устраивал беседы по душам с тюремным наставником или рефлексировал в одиночестве, выражение его лица почти неизменно, словно за этой бесстрастной гримасой не стало целого человека, будто бы мир Лиланда расщепился на отдельные частицы, которые странным образом гармонируют друг с другом. Время тянулось невыносимо медленно, хотя он и не ощущал его течение, а лишь видел пред собой настежь распахнутый мир, который внезапно замкнулся. Он стал олицетворением извечной людской печали, которая притаилась за улыбающимися глазами и повседневной рутиной, именуемой жизнью. И даже если это проклятое одиночество когда-нибудь кончится и незыблемые стены обветшалой меланхолии наконец разомкнутся, то бескрайний мир, которому он когда-либо принадлежал, окажется ему совершенно чужим. Но, быть может, всё-таки будет шанс, и где-то там Лиланд вновь обретёт смысл? Или, может быть, больше не нужно никакого смысла. А вдруг его и нет, и никогда не было. А был лишь мираж, за которым всегда таилась только Она.

Пустота.

Самая настоящая.

6 ноября 2016 | 12:57

Смотрите также:

Все рецензии на фильмы >>
Форум на КиноПоиске >>




 

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...