всё о любом фильме:
Аурелиано
М
Добавить в друзья

 заходил 45 минут назад

Регистрация: 17 октября 2016 Рейтинг комментариев: 3 (3 - 0) Обновления сайта: 0
 
Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Рецензии на фильмы: 7

Однажды я встретил на улице влюблённого нищего. На нём была старая шляпа, пальто потёрлось на локтях, башмаки его протекли, а в душе сияли звёзды.

Виктор Гюго


Токио, сороковые годы прошлого века. Годы, охваченные войной, оставившей разрушенные улицы и жизни. Люди учатся выживать: у одних теплятся грёзы, другие лишились и их, а Акира Куросава как нельзя кстати снимает социальные драмы. Его герои — бедные влюблённые, не имеющие собственного крова, — жертвы времени, что погрязли в клоаке всеобщей угнетённости, но которые совершенно отличаются от прочих несчастных — хулиганов и пройдох, страдальцев, застрявших в сутолоке однообразных дней. В бесконечной серости измученных будней, влюблённые ищут выход, которого нет, а не находя, воображают его сами. Имея в кармане ничтожные гроши, они из последних сил стараются не поддаться отчаянию, а живут мечтами, скитаясь по улочкам и своим внутренним мирам, в надежде отыскать себе укромный уголок и обрести простое человеческое счастье. Японский киноклассик, помимо реалиста, открывает в себе и мечтателя, но тем не менее не впадает в крайности, а сосредотачивается на конфликте между иллюзией и реальностью — теме, к которой он вернётся снова и снова.

В тяжёлые для страны времена людям необходимо было вдохновение. Его-то и стремился придать Куросава, отражая при этом актуальные тогда проблемы, как голод и нищета. Но монохромный мир для любящих сердец стал переливаться палитрой красок, невзирая на равнодушие общества. Режиссёр задавался вопросом: каково оставаться человеком в столь холодном и безнадёжном окружении? Влюблённые находят спасение друг в друге, и даже зная, что мечтам им не помочь, а призрачным мирам суждено когда-нибудь рухнуть, они всё же продолжают грезить, потому что только грёзы и питают эти жалкие души, несмотря на то, что их обманчивое счастье покрыто вуалью печали. Лента Куросавы полностью пропитана грустью, но эта грусть скорее светлая, ведь даже со дна виднеются звёзды. Её герои — это персонажи Гюго, отверженные, которые смеются, за чьей улыбкой и тоской скрывается вся горечь и обречённость их мира. И в самые трудные минуты Куросава, подобно французскому романисту, возвращает, казалось бы, навечно утраченную надежду.

В конфликте между иллюзией и реальностью первая всё же одерживает верх ввиду необходимости и тональности картины. Апофеозом является заброшенная уличная эстрада, которая становится для персонажей настоящей концертной сценой, где герой дирижирует воображаемым оркестром для воображаемых зрителей и своей избранницы, а в кадре символично начинает играть «Неоконченная симфония» Шуберта. Ведь в действительности их жизнь ещё не заканчивается, и она идёт своим чередом — хоть с былыми грёзами, хоть без них. Вопреки отображению послевоенной атмосферы и мрачного реализма, Куросава не делает никаких социальных выводов, а посредством героини обращается прямо в камеру, прося всех открыть сердца и помочь бедным, подарив им мечту. А музыка всё продолжает литься под тоскливым небом, где всегда будут скитаться эти влюблённые, так и не нашедшие себе места в мире и сделавшие мир своим местом. У них всегда будет своя мечта, а у Японии — свой Куросава.

26 марта 2017 | 17:38

Эти чувства из прошлого иногда ко мне возвращаются. Вместе с тогдашним шумом дождя, тогдашним запахом ветра…

Харуки Мураками


Колыбель качается над бездной, в которой виднеется только щель слабого света. В ней отражается прошлое, всплывающее в воспоминаниях писателя, выбравшего темой своего первого романа детские впечатления, где оным светом между двумя чёрными вечностями остаётся его мать. Рефлексиям свойственно проявляться спорадически, особенно в зрелости, когда большая часть жизни канула в парадоксальное демокритовское небытие, которое наполняет и пронизывает писателя, пробуждая в его памяти отблески былого, самого светлого, тем не менее обретшего с годами меланхоличный оттенок в его одинокой жизни. «Хару, ужин готов, иди домой», — звучно доносится знакомый голос из прошлого, описываемого сквозь призму самоанализа и воспоминаний, которые со временем усиливают чувство привязанности к заботливой и ласковой матери, тогда как фигура отца, совершенно противоположная ей, вызывает у Хару лишь непонимание и апатию. Фрейд бы назвал это эдиповым комплексом, но Синдо избегает любой формы девиации, оттеняя недостаток любви, что пытаются заполнить люди друг другом.

Поведав миру не одну историю, пожилой Канэто Синдо оглядывается назад, вспоминая свои детские годы и мать, которую, подобно своему герою, он потерял в раннем возрасте. Затрагивая личную тему, режиссёр воссоздаёт довоенную Японию и показывает семью, переживающую расцвет, разорение и, наконец, смерть. В привычно монохромном исполнении японский классик изображает многообразную жизнь, сосредотачиваясь на образе матери, постепенно идеализируя его. В память о ней у Хару осталось только кимоно, оттого он сильнее погружается в прошлое, исследуя его и отчаянно желая искупить вину, которую чувствует из-за своего прежнего детского эгоизма и грубости, и оттого всё сильнее познаёт любовь к матери. Покуда он жив, писатель считает своей обязанностью рассказать о ней, потому что она была на самом деле, и сделала его холодный до ужаса мир не таким одиноким, оставив после себя знакомое ощущение тепла на долгие годы. Синдо одержим этим чувством и выражает его в разных формах, но основной остаётся творчество, посредством которого люди оживляют любимые образы и обессмерчивают их: писатель при помощи мемуаров, а режиссёр обращается к родному кинематографу. Ведь творчество не что иное, как отражение и отображение теплящейся любви в себе.

Технически и сюжетно фильм Синдо незамысловат и прост, но философский рефрен его творчества вечен. Режиссёр рассказывает о древе жизни: о том, как оно даёт плоды, а в одиночестве иссякает; о том, как корни этих безлиственных деревьев уходят в далёкое прошлое, где вязнут там насовсем; о том, что прошлое преследует всегда и везде, оно начало всего и отражение будущего. Неторопливый рассказ практически лишён слов, которые легко заменяются музыкой, тягучей и грустной, а также картинами пасторального быта и традиционного японского уклада. Синдо желал быть услышанным молча, как в его раннем «Голом острове», но внутренний крик невозможно было передать совершенно безгласно. На склоне лет он предавался единственному лекарству души — ностальгии. Эта тоска проникла в него так, что её было не оторвать, однако она и вдохновила на создание этой картины, по-кафкиански угнетающей, но вместе с тем и по-ремарковски лирической. И в такие мгновения, когда творчество и жизнь сливаются в единое целое, с кинематографом не случается ничего более прекрасного.

«Хару, ужин готов, иди домой», — не раз услышит он ещё из нетленного прошлого, и где-то, посреди своего небытия, объятый удушливой горестью, закричит в ответ: «Мама!». И поплывут воспоминания, и промчатся в них они, и пронесётся вся жизнь. Такая долгая и неумолимо быстротечная.

14 марта 2017 | 23:36

И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

(Ин. I, 5)


«Почему Он молчит?», — безустанно задавался Сюсаку, — хранит безмолвие, слыша вопль тысяч верующих, подвергшихся мучениям во имя Него, за кого они отдали свои жалкие жизни, в надежде обрести душевный мир и свой мир в «Параисо». Стоит ли молиться безмолвию, которое с большей болью отзывается в сердце, затмевая все плотские страдания? И есть ли смысл посвящать жизнь молчанию, наполняющуюся лишь стонами о помощи и стрекотанием цикад? Почему вера столь слепа и безрассудна? Люди, набожные христиане, тяжко гибнут на «водяных крестах» и в «ямах», отказываясь топтать фумиэ, тогда как мир продолжает жить своей жизнью, как ни в чём не бывало, — в томительном безмолвии, которое воцарилось навеки, — и лишь немногие способны расслышать отзвук в пустоте. Проникнуться к молчанию Бога.

Крёстный путь падре Родригеса, перекликающийся с восхождением на Голгофу, был проделан ради мук и жертв, необходимых для близости к Христу. Собираясь с падре Гаррпе в Японию, подвергающую христиан насилию и гонениям, он понимал, через что ему придётся пройти, к чему был готов — не столь для распространения христианства или поисков своего наставника, сколь для укрепления собственной веры, в которой, на протяжении долгого тернистого пути, у молодого священника прокрадывались тени сомнения, как у немалых христиан, объятых вечными терзаниями. Эта стезя была способом проверки веры на прочность. Но неужто он молился пустоте, в то время как японские инквизиторы превращали его Бога в безжизненный остов, бесстрастно внимающий горестным людским стонам? Душа и разум — их борьба вечна, как и мученичество верующих, на крови которых выстроена церковь. Разум Родригеса отказывался постичь, почему всё так же звенела тишина, вопреки стольким агониям, в то время как его душа продолжала верить, несмотря ни на что. Одному необходимо было отринуть другое. Или, может быть, совокупно найти истину, обрести нечто совершенное в несовершенном мире.

А слышал ли в молчании что-то Скорсезе? Борьба, зародившаяся в нём с детства, во всей страсти проявилась в «Последнем искушении Христа», после которого он столкнулся с романом Эндо, захватившим его на следующие десятилетия. Мартин пытался понять смысл произведения, для чего, может, и понадобились все эти годы, чему также поспособствовало сходство с самим Сюсаку, — они оба были верующими с некоторыми сомнениями, которые и толкали их, заставляя искать ответы на вечные вопросы о Боге. Страсти кипели очень долго, а с годами стали утихать, перерастая в умиротворённую нежность — безмолвную любовь, которой не хватало Синоде. В каком-то смысле путь Родригеса — это в то же время путь Скорсезе, который нашёл в себе силы разжечь по-новому искру собственной веры, и, чтобы возлюбить так, он должен был пройти этот путь до конца, даже если его голос не пробивался сквозь неприступные стены безмолвия.

Где-то там, за стрекотанием цикад, он с предвкушением слушал это молчание.

28 января 2017 | 13:53
Подтверждение удаления
Вы можете удалить не более пяти своих рецензий. После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить не более . После удаления этой рецензии у вас останется возможность удалить только еще одну. После удаления этой рецензии вам больше не будет доступна функция удаления рецензий. Вы уже удалили пять своих рецензий. Функция удаления рецензий более недоступна.

Поиск друзей на КиноПоиске

узнайте, кто из ваших друзей (из ЖЖ, ВКонтакте, Facebook, Twitter, Mail.ru, Gmail) уже зарегистрирован на КиноПоиске...