Трое мужчин — двое американцев и один китаец — после капитуляции Японии в 1945-м дают друг другу клятву: встретиться после смерти в маленькой деревушке Юэху. На постсмертном свидании перед ними предстают воспоминания о пережитых ужасах войны и о девушке, в которую все трое были влюблены. «Одинокая ласточка» Чжан Лин, вышедшая в «Фантом Пресс» и в Яндекс Книгах, — это камерная история о верности, вине и несгибаемой воле женщины, чье молчание говорит громче любых слов. Галина Юзефович рассказывает о том, как сюжет этого романа бьет наотмашь, а слово «трогательный» вовсе не обязательно синонимично словам «слезливый» или «сентиментальный».

Галина Юзефович
Литературный критик
Если бы «Одинокую ласточку» нужно было охарактеризовать одним словом, первым на ум, пожалуй, пришло бы слово «трогательный». В романе канадской китаянки Чжан Лин и правда найдется немало такого, от чего у читателя защиплет в носу, а у самых чувствительных даже, возможно, увлажнятся глаза. Однако «трогательный» описывает лишь эмоцию как таковую, а не методы ее извлечения из недр читательского сердца. И если сама эмоция умиленной растроганности — товар на рынке нередкий, то в том, что касается методов ее получения, Чжан Лин далеко отходит от общепринятых стандартов и практик.
Вместо того чтобы знай себе жать на педаль мелодраматизма, поддавая газу на каждом сюжетном повороте, писательница сложным образом переплетает несколько негромких, почти бытовых и в силу этого отзывающихся безусловным пониманием историй. И даже если какая-то одна часть плетения сама по себе не сумеет проделать в вашей психологической защите брешь, с этой задачей непременно справится другая. В конце концов, можно не сопереживать собаке, готовой отдать жизнь за хозяина; подростку с хроническим насморком, встретившему смерть раньше, чем любовь; крестьянину, убитому бомбой на собственном чайном поле. Даже маленькой беззащитной девочке, попавшей в руки к дурным людям, можно не посочувствовать, если вы совсем уж кремень, но никак не всем четверым сразу. А ведь это только начальные строки из составленного Чжан Лин обширного мартиролога.
В большинстве современных китайских романов, которые мы имели возможность прочесть в последние годы, сюжет так или иначе отстраивается от темы культурной революции — главной китайской исторической травмы последней сотни лет. «Одинокая ласточка» в этом смысле скорее исключение: в фокусе внимания Чжан Лин другая эпоха, а именно японское вторжение и гражданская война в Китае в 1940-е годы. И хотя потрясения, сопряженные с приходом к власти коммунистов, в тексте тоже подразумеваются, а порой и прямо проговариваются, акцент писательница делает не на них. В сущности, несмотря на обилие формирующих ткань романа подлинно трагических историй, мотивов и тем, «Одинокая ласточка» вообще не роман о трагедии.
Главный предмет, занимающий Чжан Лин, — сила человеческого, конкретно женского, духа.
15 августа 1945 года, в день капитуляции Японии, в маленькой китайской деревушке Юэху трое мужчин — двое американцев (местный миссионер и молодой военный инструктор) и один китаец (курсант в учебном лагере, где готовят диверсантов) — вместе празднуют долгожданную победу. Смертельно напившись, они дают друг другу клятву: после смерти они вновь соберутся здесь, и тот, кто умрет раньше других, каждый год 15 августа будет дожидаться остальных на берегу безымянной реки, катящей свои воды в глубоком ущелье.
Мертвые, как известно, путешествуют быстро, поэтому старший из троих, пастор Билли, явится на место встречи уже через три месяца — по дороге в Америку его убьет сепсис, результат неосторожно вскрытого фурункула у пациента (по своей первой специальности пастор — врач, а значит, на нем лежит ответственность не только за души, но и за тела). Самый младший, курсант Лю Чжаоху, прибудет в Юэху восемнадцатью годами позже, истаяв от рака. Третьего же, военного инструктора Иэна Фергюссона, пастору Билли и Лю Чжаоху придется дожидаться очень долго; лишь через 52 года бесплотным духом покинет Иэн кладбище в родном Детройте, чтобы предстать наконец перед своими боевыми товарищами.
Посмертное свидание, отсылающее ко множеству образчиков классической дальневосточной словесности (достаточно вспомнить хрестоматийную «Встречу в праздник хризантем» японца Уэды Акинари), — это едва ли не единственный фантастический элемент в «Одинокой ласточке». Все остальное, включая психологические мотивации героев, вполне укладывается в рациональные рамки. Так, к примеру, читатель без особого труда догадается, что желание непременно свидеться за гробом обусловлено для троих героев не столько роковой верностью данной клятве, сколько прижизненным еще чувством к некоей, до поры не называемой, молодой особе, сыгравшей в их жизни особую роль. Желание сверить часы, сложить воедино доставшиеся каждому из них фрагменты истории, чтобы собрать цельную картину жизни этой девушки и их собственной в ней роли, — вот что, а вовсе не тайная мистическая сила, в действительности влечет мертвых героев в деревню Юэху.
Для Лю Чжаоху она, А-янь, девчонка из его родной деревни, подружка детских игр и дочь хозяина чайной плантации, на которой отец Лю Чжаоху многие годы прослужил управляющим. Пастор Билли зовет девушку Стеллой, потому что для него она путеводная звезда. Для Иэна же она Уинд — ветер, поскольку облаченной в сияющий ветер видит он ее при первой встрече. Все трое по-своему любят ее. Все тем или иным способом оказываются ее недостойны. И для всех троих она становится спасением: для кого-то — метафизическим, для кого-то — совершенно буквальным.
В своем повествовании Чжан Лин словно бы намеренно избегает кричаще ярких красок. Зверства японцев, заливших Китай кровью во время Второй мировой войны, она не столько показывает читателю, сколько обозначает — по большей части мы видим последствия насилия, но не насилие как таковое. Герои исправно рассказывают друг другу о пережитых страданиях, но этот прием задает безопасную дистанцию между говорящим с одной стороны и слушающим (или читающим) с другой: автор не топит нас в море чужих переживаний, а позволяет наблюдать за ними со стороны.
Описывая жизнь А-янь извне, помещая ее в точке пересечения трех мужских историй и ни в какой момент не давая ей права голоса, Чжан Лин оберегает нас от того ужаса, который мог бы выплеснуться наружу, случись нам хоть раз взглянуть на произошедшее глазами самой героини.
Девочка-подросток, оставшаяся без отца в разгар сбора урожая на чайной плантации. Ребенок, изнасилованный японскими солдатами. Практически легальный объект презрения и домогательств со стороны соседей. Юная жена, отвергнутая законным мужем ради смутных и абстрактных идеалов. Молодая мать, покинутая возлюбленным. Каждая ступенька персонального ада, в который спускается А-янь, страшнее предыдущей. В каждой точке мы ждем, что героиня не выдержит. Наложит на себя руки. Просто рассыплется.
Однако, как уже было сказано, «Одинокая ласточка» не история о трагедии. Героиня раз за разом падает, расшибается, но поднимается и делает следующий шаг. Вместо того чтобы, не разбирая дороги, раненым зайцем мчаться прочь от своих обидчиков, останавливается, чтобы посмотреть в глаза собственному страху. Великодушно прощает мужчин, не сумевших стать ей опорой. Учится новому. Медленно наливается силой, из хрупкой девочки с годами превращаясь в былинную богатыршу, способную не только выбраться из ада, но и, взломав систему, вытащить оттуда тех, кто ей дорог.
И вновь, как и тогда, когда речь шла об ужасах и страданиях, Чжан Лин отказывается нагнетать страсти и заламывать руки на публику: ее интонация остается неизменно ровной, голос — сдержанным и негромким. И, как ни парадоксально, именно этот последовательный отказ от аффектации, эта деликатная готовность отвести глаза от самого страшного, это стойкое нежелание перегружать читателя чужими эмоциями позволяют Чжан Лин достичь того самого эффекта, с которого мы начали разговор об «Одинокой ласточке», — по-настоящему глубоко тронуть сердце практически любого читателя. А заодно доказать, что слово «трогательный» вовсе не обязательно синонимично словам «слезливый» или «сентиментальный».
