Интервью

Антон Сиверс: «Мое кино не для зрителя с попкорном»

Андрей Мерзликин и в жизни такой — неравнодушный, воспринимающий все близко к сердцу. Я заранее понимал, что для „Дома на обочине“, где вся острота сюжета внутри человеческой души, где нужно прорабатывать тонкие психологические вещи, нужен именно такой актер...
Антон Сиверс: «Мое кино не для зрителя с попкорном»

На российские экраны вышла лента «Дом на обочине» режиссера Антона Сиверса. Он известен широкому зрителю по телесериалам — сначала снимал «Охоту на золушку» и «Улицы разбитых фонарей», потом были «Счастливый», «Сестры» и «Каменская». За «Вербное воскресенье» с Дмитрием Дюжевым и Екатериной Гусевой он даже получил «Золотого орла» от российских киноакадемиков. Однако главным для него было и остается кино.

Полнометражные картины режиссера можно пересчитать по пальцам: «Поцелуй бабочки» с Сергеем Безруковым, «Качели» с Андреем Мерзликиным и собственно «Дом на обочине». Но если в первых двух фильмах Сиверс сочетал криминальную линию с лирической, то в «Доме» случайная авария — чиновник на дорогой машине сбивает прохожего — лишь завязка для психологической драмы. Герой Андрея Мерзликина, тот самый чиновник, оставляет пострадавшего около больницы. Правда, потом знакомится с его женой и сыном и мучительно влюбляется. «Дом на обочине», как и предыдущие работы Сиверса, критики и зрители оценили неоднозначно. На фестивале «Киношок» в Анапе, например, журналисты восприняли его в штыки, а в канадском Монреале публика неизменно оставалась после сеанса поговорить с режиссером и тоже высказывалась как за, так и против.

Перед выходом «Дома на обочине» на российские экраны КиноПоиск поговорил с постановщиком о том, как его герои начинают новую жизнь, сколько вариантов финала было у фильма, почему современное кино напоминает ему ножницы, а также о новом масштабном историческом проекте, который сейчас готовится к запуску.

— Ваш «Дом на обочине» основан на каком-то реальном случае?

— Таких случаев вокруг нас очень много. В том-то и прелесть этой истории — она простая. Это то, что происходит вокруг нас, внутри нас. Это во-первых, а во-вторых, все творческие люди говорят в первую очередь о себе. Как сказал Окуджава: «Каждый пишет как он слышит, каждый слышит как он дышит. Как он дышит, так и пишет». Потому мой фильм — это набор каких-то событий, которые происходили со мной, мыслей, которые мучили меня. То есть проблемы, которые мне близки, отражены в фильме не прямо, а по касательной. Одиночество, например, которое каждый человек так или иначе переживает, о котором думает.[/ans]

— Мне почему-то показалось, что это очень русская история. Она могла бы произойти в другом обществе, в другой стране?

— Конечно, могла бы. Просто тогда это была бы немножко другая история, возможно, были бы в фокусе другие вещи. Мне много таких вопросов задавали на фестивале в Монреале в Канаде. Задавали их в основном наши бывшие соотечественники, которые эмигрировали туда. После каждого из показов фильма, а их было четыре или пять, мы с ними разговаривали. И они — и те, кто хвалил фильм, и те, кто ругал — часто воспринимали ленту в социальном контексте. А я снимал кино о душе человека. В этом смысле то, что происходит в картине с моими героями, наверное, ближе русской ментальности все-таки.

Я хотел, чтобы история была не про социальный конфликт
В Канаде же споры порой доходили до абсурда. Люди спрашивали: да где вы в России видели таких богатых людей, у которых есть совесть? Я отвечаю: видел, я же живу в России, общаюсь с ними. Они мне говорят: мы тоже живем в России. Ну что ж, говорю, наверное, мы в разных Россиях живем. А Достоевского, спрашиваю, читали? Читали. Рогожин, например, богатый человек? А Митя Карамазов? Богатые. А душа у них есть? Совесть есть? Так что дело не во времени. Это было в России двести лет назад, это будет и через двести лет.

— Получилось как с «Еленой» Звягинцева, где многие тоже увидели только конфликт бедных и богатых?

— Да, а кино-то про другое. В этом смысле случаи действительно похожи. Глупо так воспринимать фильм. Это делает его плоским, однозначным, как плакат. Все гораздо сложнее и глубже. И в нашем кино я хотел, чтобы история была не про социальный конфликт.

— А вы как для себя сформулировали, про что ваше кино? Про то, как начать новую жизнь?

— Да. А начать ее можно только через покаяние. На самом деле для меня главное в этой истории лежит в плоскости христианской морали. Каждый из четырех главных героев жил своей обычной жизнью, катился по своей колее. Но Господь столкнул эти четыре судьбы, и они бильярдными шарами разлетелись по своей траектории. У героев появился шанс на исправление судьбы в результате трагического случая, который происходит в начале фильма. Там нет американского хеппи-энда, но каждый вышел все-таки на эту дорогу, которая может привести его к счастью. Может, он споткнется и опять начнет все по-старому. Но по крайней мере шанс был дан, и хочется верить, что они его использовали. Наверное, фильм об этом.

Мне очень было интересно следить за главным героем, исследовать изменение его души. У него большой соблазн завладеть всем готовым, что открылось перед ним в результате этого несчастного случая. То есть занять чужое место в жизни. Вот он катился по своей проторенной колее, типичной для нашей российской действительности: чиновник, откаты наверняка, дресс-код, пришел на работу — нацепил американскую улыбку, дома красивая жена — любви нет. Все как у всех. Все одинаково. И вдруг этот случай. И, наверное, 99 % других чиновников не парились бы. Именно это слово хочется употребить. А внутри героя что-то изменилось — даже не совесть, а как я для себя определил, страх. Страх перед тем, что он сделал. Вроде все шито-крыто, но что-то не то, он боится чего-то, но не знает еще чего. Его, как Раскольникова, тянет на место преступления, какая-то маета души у него неосознанная. А просто Боженька его возвращает на это место. И уже после постепенно в нем пробуждается совесть, когда он видит плоды своего поступка. Этот поступок, он же не случаен и наверняка подготовлен всем образом его прежней жизни. Но тут у него появляется соблазн: он видит эту семью человека, которого он сбил, ему хочется занять чужое место, влезть на готовенькое, его влечет эта жизнь. Как если бы человека всю жизнь кормили синтетическими йогуртами, а тут дали попить парного молока. Вот оно, настоящее, натуральное, не пластмасса, а дерево, не дорогой парфюм, а запах осенних листьев! Он не просто влюбляется в эту совершенно чужую женщину, которая для него как инопланетянка, но он открывает для себя другой мир. Настоящий! И в этом другом мире, как в сказке, есть все, что ему хотелось бы. И ребенок уже готовый есть, а ему очень хочется иметь детей, ведь он одинок в своем браке. И женщина, которая совсем другая, которую изучать — это как на звездное небо глядеть, а потому он влюбляется в нее без памяти. И потом ему приходится пройти через многое. Многое переосмыслить, многое принести в жертву. Дальше не буду рассказывать, иначе смотреть будет неинтересно, если расскажу весь сюжет.

Он влюбляется в эту женщину, которая для него как инопланетянка, и открывает другой мир
— С Андреем Мерзликиным, который играет главную роль, вы тоже не первый раз снимаете кино. Вы изначально для него эту роль писали?

— В нем есть эта искренность, которая необходима. Он как оголенный нерв. Он и в жизни такой — неравнодушный, воспринимающий все близко к сердцу. Я заранее понимал, что для фильма, где не надо бегать и стрелять, где вся острота сюжета внутри человеческой души, где нужно прорабатывать тонкие психологические вещи, нужен именно такой актер. А таких немного. И еще. Когда у меня идея фильма появилась, я этот сюжет оформил на четырех листочках бумаги. И долгое время ходил с этими листами, потому что никто из продюсеров у меня не хотел их брать. Сейчас же в основном сериалы снимают, а если полный метр, то хотят аттракцион, развлекательное что-то. Очень трудно найти того, кто тебя поддержит с серьезным кино. Это обидно, потому что оно на самом деле не менее остросюжетное, просто для более глубоких людей. И вот когда были только эти четыре листочка (я снимал тогда «Вербное воскресенье»), Андрей заехал в гости на площадку. Я ему рассказал про свою идею, дал почитать, потому что мне было интересно его мнение. И Андрею очень понравилось, так само собой сложилось, что он стал претендовать на эту роль. Поэтому, когда появилась возможность снимать, первой кандидатурой был он.

— И вы снова работали с оператором Юрием Шайгардановым.

— С Юрой мы сняли уже четыре картины. Мы как-то по-человечески понимаем друг друга. Он один из немногих мастеров такого класса в нашей стране. И очень простой человек. У него старая школа — это очень ценно. Он не тот оператор, который строит кадр, потому что ему картинка нравится, и все переломает, но в угоду себе построит кадр. Нет, он идет от драматургии, всегда вдумчиво читает сценарий от начала и до конца, спорит со мной и вмешивается в сюжет. Спрашивает, почему здесь так, а здесь так. И когда идет репетиция, мы с ним вместе стоим в сторонке и смотрим, как играют актеры, как им удобно. И уже исходя из этого строим мизансцену. Он идет от актера, и это очень важно. А картинка у него в любом случае замечательная.

— Вы как раз закончили снимать «Дом на обочине», когда получили за «Вербное воскресенье» «Золотого орла». Стало больше предложений поступать после награды?

— Стали чаще раздаваться звонки, но с большинством проектов, которые предлагают, даже не хочется связываться. Это такой низкопробный сериальный продукт. Хороших сценариев вообще очень мало, практически нет таких, которые не надо было бы переписывать. Переписывать причем не по-мелкому, не какой-то косметический ремонт делать, а менять основательно. Я уже привык к этому. Это очень тяжелая работа. Автор, может, уже и не хочет ничего, он написал, сдал и деньги получил. Поэтому часто приходится переписывать самому. Это даже не сценарная беда, это беда идеологическая, беда, в которой мы все живем, духовная беда. Дело не в отсутствии ремесла, а именно в бездуховности, в общей нацеленности на деньги. Никто не хочет оглянуться, посмотреть вокруг, немного подумать. Все как сумасшедшие. Мы не снимаем фильмы — мы выдаем продукты. Никто не платит деньги за то, что ты будешь сидеть и осмыслять. Поэтому приходиться осмыслять за свой счет.

Олег Маловичко, на мой взгляд, очень хороший сценарист (автор «Дома на обочине» — Прим. авт.). У него колоссальный творческий темперамент. Если позволительно такое сравнение, то в сценарном мастерстве он как Высоцкий. По темпераменту. Его мысль работает с невероятной скоростью. Наверное, поэтому у него и хватает времени на осмысление действительности. Когда он садится писать, он строчит на ноутбуке как пианист по клавишам, размашисто. Он по-другому не может. Может спать по четыре часа — и так каждый день. Но это человек, который работает не вширь, а вглубь.

— Какое внимание вы уделяете репетициям перед съемками?

— Репетировать как-то заранее не получается: невозможно по времени соединить всех актеров. И потом в бюджете современного кино на репетиции никто денег не закладывает. На площадке мы, конечно, репетируем. И иногда репетируем долго. Сразу вспоминается случай с Катей Гусевой, когда мы одну из сцен репетировали полдня. А это сериал, не кино, и там график очень жесткий. Мы же в начале съемок расписываем график и обязаны его придерживаться до последнего съемочного дня. И если какой-то день у нас «поломался» и мы что-то не сняли, эта сцена, бывает, просто улетает из сценария. Мы уже не можем найти какой-то другой день, чтобы свести актеров вместе.

Было два варианта финала, и до последнего мы не знали, какой выбрать
Тем не менее было так, что мы споткнулись на одной из сцен. Не идет, и все. А сцена важная. Катя — очень серьезная, думающая, требовательная к себе актриса. Да и я, собственно, режиссер дотошный. И пришлось выгнать всю группу погулять. Была весна, все на улице пили чай, а мы сидели в доме, на съемочной площадке, часов пять. Я, оператор и двое актеров. В результате мы даже переписали весь текст, разделили эту сцену на три куска, которые снимались в разных местах, и изменили настроение сцены. В общем, отрепетировали, перевернули с ног на голову эту сцену, и она пошла.

В «Доме на обочине» такого не было. Там хорошо очень прописан сценарий, все-таки это полный метр, он тщательнее проработан. Мы с Олегом все время перезванивались, переписывались, он мне показывал новые куски, я его просил что-то переделать, потом вернуть обратно. Это тысячу раз внутри себя уже было отрепетировано и примерено. Конечно, на площадке что-то меняется, актеры всегда вносят что-то свое. Как одежду примеряют, так и с ролью: если где-то жмет, значит там надо отпустить чуть-чуть. Зато в «Доме на обочине» многое меняли на монтаже.

— Были альтернативные концовки?

— Да, у нас спорный финал. Было два варианта финала, и до последнего мы не знали, какой выбрать. Мы с Олегом еще во время написания сценария не могли понять, как лучше закончить: оставить надежду, намек на то, что все хорошо будет, или обрубить финал, сделать его открытым, и пусть каждый понимает по-своему. Мы так и не решили эту проблему в сценарии потом на съемках, и в конце это все всплыло на монтаже. Разногласия были и среди продюсеров, и среди нас. Мы с монтажером уже из-за замыленности глаза не могли понять, как лучше. Какой из вариантов победил, не скажу, неинтересно смотреть будет. Скажу только, что споры до сих пор есть. И зрители делятся на две категории: одним нравится, как закончилось, другим — нет.

— Вы сказали про подготовительный период к новому проекту. Что это за фильм?

— Это фильм о Василисе Кожиной — был такой исторический персонаж. Крепостная крестьянка, которая во время вторжения Наполеона организовала партизанский отряд. Таких отрядов было много, крестьяне уходили в леса, и, может, без этого мы бы войну не выиграли, ведь французская регулярная армия была почти в два раза больше нашей. Но восстали крестьяне. Причем французы никак не ожидали этого, ведь Наполеон пришел в Россию с освободительными лозунгами европейского либерализма. И крайне удивлялся тому, как крестьяне, которые представлялись ему рабами, ополчились против «освободителей». Партизанских отрядов было много, но то, что организовала отряд женщина, — это интересно. Про Василису Кожину вообще мало что известно, кроме имени и того, что она была женой деревенского старосты. Даже возраст неизвестен. Это позволило нам пофантазировать и ввести даже какие-то любовные, лирические линии. Это будет кино и о войне, и о любви. Любви во всех смыслах: между мужчиной и женщиной, к родине, к ближнему.

— Это совместный российско-французский проект?

— Нет, это российский проект производства RWS. Но там есть французские персонажи. Поэтому нескольких актеров мы отбирали во Франции. Снимать будем под Псковом, там построена уже целая деревня тех времен. Это будет полный метр, и планируется четыре серии для телевидения.

Сейчас кино мне напоминает ножницы, концы которых разъехались в разные стороны
— А вам ближе полный метр или сериалы для телевидения? Сейчас ведь на ТВ гораздо больше возможностей для психологичных и тонких историй.

— Конечно, хочется снимать кино. Но сейчас, похоже, действительно кино с человеческими историями уходит на телевидение. И не только у нас, а во всем мире. Сейчас кино мне напоминает ножницы, концы которых разъехались в разные стороны. Если после войны, в 60-е, кино вздохнуло — тот же итальянский неореализм, он вышел буквально из толпы, давал людям послевоенную надежду, дышал оптимизмом. И на фестивалях шли те же самые ленты, который видел народ на экране. А сейчас фильмы снимаются специально для фестивалей, все как-то вычурно, надуманно. Если кино народное, то это уже попса, это уже плохо. А фестивальное кино — это часто просто чернуха. Это трагедия — кино разваливается. С одной стороны, сугубо зрелищные фильмы, которые жутко неинтересно снимать. 1 % психологии, работы с актерами и 99 % организации, где ты бегаешь, орешь, кричишь, ломаешь голову над компьютерной графикой. Очень мало творчества, очень много нервов и производства. А с другой стороны, есть фестивальное кино — якобы свободное, якобы творческое, эпатажное. Но у меня есть такое большое подозрение, что оно вовсе не является свободным, оно тотально зависимо от вкусов тех, кто дает на него деньги, кто в конечном счете влияет на этические и моральные нормы общества.

Мне же хочется снимать кино, смотря которое зритель бы плакал и смеялся, но оно не входит ни в разряд зрелищного, ни в разряд фестивального. С одной стороны, зритель с попкорном. С другой — гламурные и надменные фестивали.

— Из российских режиссеров вам все-таки кто-то близок?

— Молодых режиссеров я, к сожалению, не всех хорошо знаю. А если говорить о более старшем поколении, то я воспитывался на фильмах Михалкова и некоторые из них буквально знаю наизусть. Да и у многих режиссеров есть чему поучиться.

Комментарии (5)

Новый комментарий...

  • 5

    леньча 11 февраля 2012, 12:45 пожаловаться

    #

    Не знаю как вам, а мне так нравятся его работы. Хоть я и не особо люблю русский кинематограф.

    ответить

  • Очередной эстет-ителиктуал с привычкой катить бочку на все не интелектуальное кино.

    ответить

  • lightand 23 марта 2015, 11:57 пожаловаться

    #

    С большим удовольствием прочитал интервью. Дом на обочине — картина уже оставившая след в душе, раскрылась для меня полнее и ярче после этих комментариев.
    Андрей — хороший режиссер.
    Удачи ему.

    ответить

  • akuznetsov62 20 мая 2015, 06:54 пожаловаться Дай Бог здоровья м успехов!

    #

    Андрей — молодца! С огромным удовольствием посмотрел еще и «Спасайся, брат!» Очень качественно и глубоко в сравнении со многими другими, которые «ваяют» и тут, и там. В частности, на мой взгляд, это первый художественный фильм после «Острова», когда режиссер понимает, чувствует и представляет зрителю современное русское Православие правильно. Без ляпов (ну, разве что кроме одеяния наместника монастыря:)))
    Вперед, Андрей! Успехов! Дай Бог!

    ответить

  • akuznetsov62 20 мая 2015, 06:58 пожаловаться Пардон, оговориося:(((

    #

    Конечно же, Антон! Но и актеры у него выбраны и играют ЗАМЕЧАТЕЛЬНО!

    ответить

 
Добавить комментарий...