Три тополя на Плющихе

год
страна
слоган-
режиссерТатьяна Лиознова
сценарийАлександр Борщаговский
директор фильмаМихаил Капустин
операторПетр Катаев
композиторАлександра Пахмутова
художникСергей Серебренников, Мариам Быховская
монтажКсения Блинова
жанр мелодрама, ... слова
зрители
СССР  26 млн
премьера (мир)
релиз на DVD
релиз на Blu-ray
возраст
для любой зрительской аудитории
время79 мин. / 01:19
Какие они, минуты счастья? Конечно, разные. Но есть среди них и такие: сидит в такси женщина и поёт. Вернее, старательно, не очень умело выводит пронзительную мелодию: «… Опустела без тебя земля, как мне несколько часов прожить».

Странное иногда случается в жизни. Встретились два человека — симпатичная замужняя деревенская женщина, мать двоих детей, приехавшая в Москву продавать домашнюю ветчину, и московский шофёр, человек немолодой и далеко не словоохотливый.
Рейтинг фильма
Рейтинг кинокритиков
в России
1 + 0 = 1
о рейтинге критиков

Послать ссылку на email или через персональное сообщение

    * КиноПоиск не сохраняет в базе данных e-mail адреса, вводимые в этом окне, и не собирается использовать их для каких-либо посторонних целей
    Трейлеры
    ТВ-ролик 00:57
    все трейлеры

    файл добавилElectrolux

    Знаете ли вы, что...
    • Фильм снят по мотивам рассказа Александра Борщаговского «Три тополя на Шаболовке».
    • Изначально фильм должен был называться, как и рассказ, «Три тополя на Шаболовке». Однако в конце 60-х слово «Шаболовка» уже прочно ассоциировалось с телевидением, и это могло помешать восприятию фильма зрителем. Ведь в картине про телевидение — ни слова.
    • Фильм действительно снимался на Плющихе, в настоящей квартире, хозяева которой уступили её съёмочной группе, съехав на дачу. Сцены в вагоне — в специально заказанных вагонах на тепловозной тяге. Деревенские сцены — павильонные, снимались зимой.
    • На роль таксиста Саши пробовался Николай Рыбников.
    • В марте 2011 года на DVD и Blu-Ray вышла цветная версия фильма.
    • В момент съёмки эпизода, в котором Нюра переодевается, выяснилось, что Доронина забыла бюстгальтер, что привело к скандальному эпизоду с режиссёром Татьяной Лиозновой: «Пусть будет видно на весь белый свет, какая она, захотела — и получит, я от этого ничего не потеряю». В итоге Доронина снялась без бюстгальтера.
    • Машина «Волга» ГАЗ-21, на которой в фильме ездили по Москве Доронина и Ефремов, принадлежала киностудии «Мосфильм». Этот же автомобиль под другими госномерами снимался в фильмах «Берегись автомобиля» (1966), «Бриллиантовая рука» (1968) и «Яды, или Всемирная история отравлений» (2001). Сейчас эту машину можно увидеть в музее киноконцерна «Мосфильм».
    • еще 4 факта
    Редакционные материалы

    Из книги «3500 кинорецензий»

    оценка: 8.5/10
    В 90-е годы было даже модно обыгрывать с иронией сцену косвенного объяснения в любви между таксистом средних лет и деревенской женщиной, оказавшейся на три дня в Москве, поскольку главные роли исполнили Олег Ефремов и Татьяна Доронина, которые позже возглавили два разделившихся МХАТа: один — имени Чехова, другой — имени Горького. Но также случившийся в то время общественно-политический разлом в стране отнюдь не так уж однозначно противопоставил две эти заметных фигуры художественной жизни столицы, поскольку они, скорее всего, воспринимались в связи со славным советским прошлым, нежели с постсоветским настоящим. (... читать всё)
    Знаете похожие фильмы? Порекомендуйте их...
    Порекомендуйте фильмы, похожие на «»
    по жанру, сюжету, создателям и т.д.
    *внимание! система не позволяет рекомендовать к фильму сиквелы / приквелы — не пытайтесь их искать
    Отзывы и рецензии зрителей rss-подписка

    ещё случайные

    Уже второй день подряд не могу отойти от печали, навалившейся на меня после просмотра советского фильма «Три тополя на Плющихе». И как это я раньше не слышала об этом гениальном фильме?! Также как и «Еще раз про любовь» все с той же Татьяной Дорониной в главной роли, этот фильм поразил меня мгновенно и неожиданно.

    Поначалу в глаза бросается дикая разница между деревенской жизнью в России и уже вовсю развивающейся Москвой, я местами даже не понимала, про какое же это время фильм. Затем происходит встреча в такси, и уже просто не можешь оторвать глаз от экрана.

    Олег Ефремов! И почему я раньше не замечала его в кино?! Он играет искренне и нежно, хочется очутиться в кино, обнять его и посочувствовать его печали.

    Мое сердце разрывалось на части от подступивших к горлу слез, когда главный герой ждал героиню около такси, а она смотрела на него из окна и не шла к нему. Его последние сигнальные гудки перед отъездом как его израненная душа, желающая кричать от боли.

    Нюра возвращается домой с подарками для детей и деньгами для мужа. И вот семья задает ей вопрос: «А что ты себе привезла?» В здешних рецензиях пишут, что воспоминания и нежность, но, мне кажется, что ничего. Она о себе забыла и поняла это только сейчас. Поняла, что живет она для других, и уже и не думает о том, чтобы кто-нибудь привез ей нежность…

    18 сентября 2011 | 08:46

    …и душа у Гриши приземистая и кряжистая, уходящая корнями глубоко в землю, и ничто её не сдвинет. Он чтит родителей, крепко ведёт хозяйство, умеет считать деньги и знает жизнь. Он основателен и прочен как пахнущий смолой сруб новой бани. Даже курит он по-хозяйски, ловко и не отрываясь от дела: «А себе чего? А себе чего привезла?».

    … и Нюра не отличается от мужа почти ничем. Она ездит торговать мясом в Москву, уважает свёкра и свекровь, покойных свёкра и свекровь, везёт всем гостинцы из города и научена общению с таксистами.

    Но что-то в этот раз пошло не так. Таксист оказался интеллигентным и добрым человеком, и деньги для него совсем неважны. Они хотят услышать одну и ту же песню по радио, нежную-нежную, грустную-грустную, а за окнами машины льёт летний дождь, смывая всё пыльное и ненужное. Нина, золовка, которую надо было «образумить», говорит горячо и убедительно и вообще вся светится от любви так, что и возразить нечего. И Нюра горько плачет, закрыв лицо ладонями. Она такая же как её муж, только чутче. И плачет она по своей жизни, по своей душе, по любви, которая так и не пришла, по себе самой. Но вот Нина уходит и снится Нюре сон: видит она, что вернулась домой, не продав мяса, и деньги в чемодане лежат не бумажками, а монетами. Муж смотрит жестоко и подозрительно, а на кровати сидят умершие свёкор со свекровью и смотрят, не моргая, как суровые свидетели её «падения».

    От волнения, охватившего её, Нюра забывает, что закрыла дверь на ключ и, возможно, приняла неподдающуюся дверь за знак свыше. Покорно смотрит она из окна на хорошего и милого Сашу, который ждёт её у кафе, ждёт долго, как ждут единственного человека, который встречается раз в жизни…

    Да, в этот раз всё пошло не так.

    А себе она привезла из Москвы песню «Нежность» и воспоминания от том, что не случилось.

    9 из 10

    10 августа 2011 | 17:56

    Интересное кино. Непростое, я бы сказал. Сделано, снято — ну просто отлично. О технической стороне дела думаешь в последнюю очередь — всё внимание приковано к истории, разворачивающейся на экране. Смотришь и… не понимаешь.

    Наверное, это всё-таки не моя тема. Индивидуальная непереносимость. Отторжение на генетическом уровне. Сколь хорош не был бы фильм, замечательна песня, талантливы актеры, но стоит коснуться темы «треугольника» — всё. Как отрезало.

    Приходилось где-то видеть и/или читать. Чем хорош герой О. Ефремова? Только и сделал, что подвез женщину до дому, погрустил пару минут под песню, в кино пригласил да так и не дождался. А кажется, будто и не было во всем отечественном кинематографе персонажа более чуткого, душевного и пр. Предел мечтаний, одним словом.

    Что-то такое, в общем. Черт побери, кто-нибудь может объяснить мне: по-че-му?! Чем этот обычный водитель такси, о котором мы ничего не знаем и никогда уже не узнаем, человек, пусть и самыми лучшими и совершенно не эгоистичными (лишь потому, что не доказано иное!) намерениями зазывающий на вечерний променад замужнюю женщину лучше того, другого, который работает дни напролет, пытаясь обеспечить себе (да, господа, себе! — в этом нет ничего аморального) и своей семье достойный уровень жизни, утратившего, быть может, в этом нескончаемом забеге какую-то толику нежности и пр.?! Почему, скажите мне, авторы фильма упорно выставляют его в свете грубого черствого мужлана, способного видеть лишь материальную сторону вопроса?! За что?! Где объективность суждений, попытка понять, объяснить?!

    Почему мы должны жалеть какую-то бабу, которая, видите ли, начала увядать от хорошей жизни, ибо не хватает ей, надо же, тепла и ласки?! Кто виноват в том, что не сбылись ее какие-то там тайные грезы, не так она, понимаешь ли, себе представляла эту жизнь?! Очень мне интересно было бы услышать ответы хотя бы на часть из этих вопросов.

    По мне так очень всё это похоже на известную поговорку: «с жиру бесится». Недаром же едва ли не каждый встречный говорит ей, что она «в счастье купается» — видят, стало быть, люди, что нет у нее реальных, насущных проблем и забот. «Дом на мне» — ну так извините, должна же быть от тебя хоть какая-то польза. Сыта, обута, одета — чего тебе надо еще? На сторону мужик не ходит, ничего супротив тебя не имеет — какие вопросы? Нежности хочется — так не вопрос: собрала манатки и вперед! Так нет же!!! Остатки мозгов работают — дверь на все замки, волю и ключи в кулак и ни шагу — черт его знает, к чему эти позывы страсти приведут. Ну его, рисковать. К тому же, «привыкнет — потом так же бить будет». Стоит ли шило на мыло менять?!

    Вот и выходит что-то вроде «и хочется, и колется». Лады, только чему сочувствовать, кого жалеть? Не нравится что-то — принимай решение, слабо — «об чем тогда говорить?!» «По-моему, так!»

    8 из 10

    3 ноября 2009 | 11:52

    Советский кинематограф привлекает искренностью и тонкостью. Это неспешное постепенное наращивание эмоций, как распускающийся цветок в замедленной съемке, которую внезапно ускорили, в самый нужный момент, до предела, так, что внезапно перед глазами уже вовсе не зеленый плотный бутон, а завядшее, прекрасное, выгоревшее. Трогательная, пробирающая и трагичная «Нежность» Майи Кристалинской как нельзя кстати гармонирует с душевным, истинно «деревенским» образом Татьяны Дорониной, а несколько «брутальный» и холодный Ефремов смотрит украдкой, как будто не веря, что так бывает: влюбиться. Когда героиня неумело, изящно, проникновенно затягивает «Опустела без тебя земля», в глазах шофера вдруг разгораются какие-то сумасшедшие страсти, в них, наконец, появляется жизнь. И обреченность. В финале хочется плакать от какой-то небывалой тоски за ту самую несвоевременность, о которой пел Тальков. Да, такое признание любви я не встречала в кино очень, очень давно. Недосягаемое и в то же время очень явное, когда все понимаешь, и лишних слов не нужно. «А себе чего привезла?» — спрашивает муж в финале. Я так ждала, когда она ответит хоть что-то, мгновенно способное отозваться взаимностью чувств, преследующих зрителя, поставить точку, создать великолепный финал, но молчание сыграло лучше слов. Потому что, действительно, что она привезла?

    Это кино нельзя пересказать, как нельзя ответить на вопрос Нюрки, адресованный Саше: «Нежность… Так и называется? А про что?» Это кино можно прочувствовать и пережить. Можно и нужно.

    10 ноября 2014 | 13:28

    Вы поблекли. Я — странник, коричневый весь.
    Нам и встретиться будет теперь неприятно.
    Только нежность, когда-то забытая здесь,
    Заставляет меня возвратится обратно.


    И фильмы могут стать стихами: когда они так близки сердцу, когда текут так певуче-неспешно и затрагивают что-то в душе ненавязчиво и будто между делом. Нежно.

    Размер этого фильма — амфибрахий. Трёхсложный, с ударением на втором слоге. Три жизни Анны Григорьевны — Нюры, Нюрочки. Жизнь привычная, обыденно-рутинная, где каждое слово сливается со следующим, и предложения следуют друг за другом предсказуемо и горько, а в заключении — полузабытая нежность, обыденно-рутинный муж, считающий деньги с продажи домашней ветчины и дети, разглядывающие гостинцы из далекой и удивительной Москвы. Лишь второй слог под ударением — столичное лето 60 годов, новое, с любовью, пролившейся внезапным шквальным дождем.

    Лирической героиней «Трёх тополей» в противовес французским изнеженным барышням с напудренными личиками и белеющими париками — о, эта томная Франция с вечным призывом к страстной и чуть приторной l`amour здесь картавит ласковым голосом Мирей Матье и глядит с фотографии Жана Габена — стала женщина «из народа». Вместо роз и будуаров у неё коровы и нетопленная деревянная изба, вместо пылкого поклонника — законный, но отстраненный муж, и песни она поёт не в гостиной с изящным роялем, а на старой трясущейся повозке с товарами на продажу, и ни аплодисментов, ни тихих влюбленных вздохов — раздраженная дочь и ревнивая соседка. И именно простая и по-детски открытая деревенщина приносит в шумную и поздно встающую Москву частичку собственной любви и… нежности. Какая же она, «народная» нежность? Она вся в песне с забытым названием, в речных огоньках, в тяготах сельского быта, в неискоренимых идеалах, которые в чемодане привезла с собой Нюра. Ей вторит случайно повстречавшийся таксист: такой же одинокий, только не в забитом доме, а в огромном и равнодушно слушающем дождь городе. Переживший блокаду, смерть родных, непрерывные десять лет везущий по московским улицам пассажиров он разглядел в Анне родное существо и тянется к её любви ко всему миру своей — поздно и не вовремя вспыхнувшей. И сноха Нинка поёт похожие песни, та, которая пошла против воли брата, наперекор всему, чтобы только забыть о постылом муже, делает то, о чем боятся даже заговорить другие — сбегает от условного мужа, бежит к молодому любовнику. Бежит, уже не молодая, как считают все вокруг, и ещё не старая, как думает она сама. Отчего плачет её вслед Нюра? Жалость ли это или запоздалое сожаление о неправильно прожитых годах?

    Рифмовка фильма — парная. Где одна судьба, там с ней непременно сплетается и другая, ведь не может ни в деревне, ни в городе прожить без любви человек. Конфликт в душе главной героини и вокруг неё зреет, наливается и падает на землю райским яблоком. Искусом. Позади — бесконечные домашние хлопоты, в которых она потерялась, растворилась, и уже подумала, что и не надо ей другой жизни, что она в счастье купается, как в реке, а лишь встретила человека, так похожего на нее — отзывчивого, ласкового, в сердце которого ещё так много нерастраченной ласки — и смыло летним дождем все счастье, оставив только ил на дне. Разыгралась драма на упрощенном, лирико-бытовом уровне, но с русским размахом, русским духом. Страница за страницей открываются всё новые и новые детали — свобода выбора у человека без права выбора как такового, вечные поиски «своего» счастья, иллюзии, принимаемые за чистую монету. В лиозновской Нюре, которая глядит чистыми глазами Дорониной, и Татьяна Пушкина, и крестьянка Некрасова, и Ассоль Грина — ждущие, самоотверженные, любящие, олицетворения своих эпох. В герое Ефремова — память народа, память о войнах, о страданиях, об умении пережить боль, чтобы потом идти дальше. В них обоих милая тоска, светлая грусть, которую холят и лелеют и они сами, и режиссер, и все русские люди. А над метаниями героев стоит величественная Москва, представленная длинной дорогой с рассыпанными по краям красотами — она наблюдает и смеется над избалованными девчонками, тоскующими о дальних странах, она же тепло встречает Нюру, встречает просто и безыскусно — шумящими улицами, ливнем, пробками, будто говоря «вот она я, а ты здесь своя».

    Нельзя говорить о стихотворении, не упомянув его литературного направления. В погоне за реализмом советского пространства, не потеряла лента и блудного сына серебряного века: символизм вплетается в канву повествования, равномерно-холодные удары часов отсылают к будущему творению Лиозновой — «Семнадцати мгновениям весны», продуманная эклектика взывает к зрителям образами погибших родителей, смутным мужским силуэтом, уносящим на руках в туман молодую девушку — так и главная героиня предчувствует, что отдаляется от веками установленных патриархальных порядков, гласящих, что «муж в семье голова», а женщина — безропотное, преданное ему до конца существо. Деревенские пейзажи изобилуют намеками на пережитки крестьянско-крепостного прошлого, а эхом повторяемые размышления о том, где же раньше встают — на селе, в Москве или вовсе в Лондоне звучат отголосками некрасовского «а кому на Руси жить хорошо». Где на Руси жить хорошо, кому хорошо, да и ради чего жить? И Татьяна Лиознова, подобно самому умелому поэту, пишет элегию о выборе женщине, коротких мгновениях любви, погоне за счастьем, укрывающемся за подернутыми дымкой березами. Ушла и Ахматова с её дамой под темной вуалью, от серебряного века русской литературы приплыли по реке-Оке к золотому веку советского кинематографа, где посреди воинствующей агитации неприметно встала и история о маленькой женщине, нежданно-негаданно задумывающейся о любви — доброй и понимающей.

    Едет по родному полю Анна Григорьевна, едет под песню Мирей Матье «Mon credo»: «да, верю я, что сегодня мои начинаются дни…» Нюра верит, но её знание пока ещё чужое, инородное — под французскую песню с непонятными словами. Настоящее знание к ней придёт только в такси, под проливным дождем, с пронзительно-близкой песней Александры Пахмутовой. Всё-таки, как ни хороша заграничная поэзия, лучше всего ты чувствуешь стихотворение на родном языке, когда кажется, что эти строки выстраданы и прожиты тобой и всем твоим народом.

    Я войду, не здороваясь, громко скажу:
    - Сторож спит, дверь открыта, какая небрежность!
    Не бледнейте! Не бойтесь! Ничем не грожу,
    Но прошу вас: отдайте мне прежнюю нежность.

    23 июля 2014 | 23:13

    Советское кино 60-х гг. Киношедевр, созданный руками, талантливой женщины- режиссёра Т. Лиозновой, подарившей нам «17 мгновений весны» и не менее (уже) классический «Карнавал».

    Конечно, аналогов данной киноленты можно привести немало, и, на мой взгляд, наибольшее сходство в сюжетной линии, всё-таки, принадлежит куда более современному фильму «Мосты округа Мэдисон». Но сравнивать две эти картины, конечно, нельзя, потому как, сколько бы времени не прошло с тех самых далёких 60-х, но НАШЕ кино всегда было, есть и будет той картиной, после просмотра которой наши потомки также, как и мы в один голос, вздохнув, будут твердить фразу: «Да, ну вот умели же раньше снимать хорошие фильмы». И пускай это и выглядит чересчур патриотично, но наше советское кино никогда не должно забываться, а напротив, периодически пересматриваться, ведь многих из плеяды звёзд советского экрана уже давно нет среди нас, но именно в этих фильмах они и обретают своё кинематографическое бессмертие и благодаря им же они будут «жить» в наших сердцах вечно…

    «Три тополя на Плющихе» - история о любви, точнее о её мгновении. Конечно, в наше время это, может и выглядит неправдоподобно, скучно, но, на мой взгляд, на это стоит посмотреть, чтобы увидеть тот эталон, образец того самого настоящего чувства, которое в ту далёкую эпоху и вдохновляло наших режиссёров на создание своих художественных киноработ, и одновременно было чем-то светлым, добрым, тем, на что ещё не повлияло веяние времени.

    Образ главной героини Нюры — деревенской женщины, матери, верной и преданной жены получился очень ярким и запоминающимся, конечно же, благодаря исполнившей эту роль актрисе, Татьяне Дорониной. Талант и естественная красота этой неподражаемой актрисы помогли перенести на экран ту женственность, нежность и теплоту простой русской женщины, которая по воле судьбы оказалась там, где её не ценили и не любили должным образом. И, казалось бы, вот она жизнь, каждый день которой начинается и заканчивается одинаково, по одному и тому же «сценарию» так, что начинаешь думать, что так оно и должно быть, что вот оно тихое семейное счастье, но…недолгая поездка в столицу изменит это представление.

    Сколько времени необходимо для того, чтобы понять, что вот он (она) тот самый человек, твоя вторая половина? Иногда на это уходят годы, а порой достаточно и нескольких минут — и всё становится ясно.

    Мгновения…Мгновения любви и счастья. Пускай мимолётные, но всё же те, что ты уже никогда не сможешь забыть. Те, о которых тебе будет напоминать лишь песня, слова которой хоть ты и не знаешь наверняка, но всегда узнаешь и вспомнишь её мотив.

    Выбор. Он сопровождает нас на протяжении всей нашей жизни, и трудность его сводится всегда к тому, что иногда решение может и не быть взвешенным результатом твоих мыслей и раздумий и принимается немедленно, сиюминутно. Но будет ли оно правильным и оправданным — вот об этом стоило бы поразмышлять.

    Такими вопросами, собственно, и задаёшься после просмотра картины Т. Лиозновой. И, наверно, его стоит пересматривать на протяжении всей своей жизни, потому что в разные её периоды и «Три тополя…» смотрится по-другому. В 15 лет, наверно, не так сильно воспринимается тот эмоциональный фон, то напряжение, которыми фильм и выделяется, потому и действия главной героини оцениваются исходя из своего юношеского восприятия мира. Но зато с возрастом, когда меняется мироощущение и уже формируется своя, основанная на опыте, жизненная позиция, в данном вопросе уже становится трудным давать однозначную оценку того, что мы видим в этом, на первый взгляд, простом и незамысловатом сюжете.

    Вывод один: к просмотру рекомендуется. Посмотреть на истинно русскую красоту Татьяны Дорониной, «прочесть» во взгляде душевный настрой и чувства и, конечно же, проникнуться той музыкой, которая звучит на протяжении практически всего фильма, безусловно, стоит зрительского внимания. А главная песня «Нежность» в исполнении Майи Кристалинской до сих пор восхищает своей трогательностью, но в то же время силой, силой, способной растопить лёд в душе любого, до кого «дотрагивается» её мелодия.

    10 из 10

    25 ноября 2010 | 22:51

    Как ни крути, а современный московский миф до сих пор держится на «Трех тополях». Булгаковщину из города вымыла война: исчезли извозчики, чистильщики обуви, папиросные мальчишки, переименовались Тверские-Ямские, Поварские, Скатертные, изгадились и изгнидились (либо, напротив, подверглись санированию) Сухаревка, Смоленка и Хитровка, — а вот над бесхитростными черно-белыми картинками Петра Катаева ни время, ни катаклизмы, ни чужеземные красы оказались не властны. Стоит пройтись по списку самых-самых расхожих московских образов и стереотипов, как выяснится, что в области городского фольклора ничего качественно нового с тех пор не появилось, как и не кануло в небытие ничего действительно важного. Неизменны пренебрежение столичных архитекторов к исторической среде, морфотипу застройки и визуальным связям — куда ни поверни, везде клацнет вставной челюстью щербатый, недостроенный Калининский. По-прежнему бесцеремонны гости столицы с имперских окраин: приютишь одного, пострадавшего, несчастненького, глядь — а они уже здесь всем аулом. Все так же чужебесятся с жиру длинноногие столичные барышни, тоскуют о Лондоне и Париже, возвращаясь домой под утро. Для первого ознакомления колхозницы Нюры с великим оператором Лиозновой была выбрана формула простая и гениальная (Мандельштам!): «От Воробьевых гор до церковки знакомой мы ехали огромною Москвой» — и сейчас Россия в Москве абсолютно по-катаевски катается и вынужденно стоит, не под дождем, так в пробках. Ведь сколько бы ни водил Окуджава, самоназванный мифотворец московский, свою музу по арбатским дворикам, да извилистым переулкам, из рамок интеллигентского междусобойчика его творчество так и не вырвалось. Массам (а массы у нас в России традиционно тоньше и умнее интеллигенции), как и мейнстриму, куда как вольготнее на проезжих магистралях. Символом такой магистрали стала неяркая Плющиха. Она же и осталась единственным адресом в титульном ряду культового кино шестидесятых.

    Собственно, если попытаться одним словом охарактеризовать атмосферу этого кино, то первым на ум придет та самая, ни на один европейский язык толком не переводимая нежность. Так называлась не только всеми звездами тогдашней эстрады хоть раз, да спетая песня Пахмутовой, но и, например, один из двух абсолютных шедевров Ишмухамедова, вышедший всего за год до «Тополей». Нежность, казалось, связывала все сердца огромной страны невидимыми нитями, а потому самое интимное, самое частное, самое приземленно-бытовое в это время мгновенно восходило на общенациональный уровень, прочитывалось в четвертом-пятом измерениях, взрывало все установленные великими теоретиками прошлого каноны. Душа несуразной, нелепой, в обыденном смысле недалекой женщины, по-бабьи, причитая, напевающей в машине песню «о французском летчике», оказывалась созвучной не только душе случайного знакомого, но и отлетевшей душе Экзюпери, и душе того, самого любимого нашего летчика, которому едва год оставалось возвращаться на Землю… Именно поэтому мне кажется непростительным упрощением видеть в Нюре Татьяны Дорониной стандартный символ России (Родину-мать, «простую русскую бабу» и тому подобное). Доронина если и была этим символом, то только в отношении России той, конца шестидесятых, идеальной, которой все было внятно в беспредельной нежности ее. Нежностью тогда все окрашивалось и одухотворялось: и грубость сельской жизни, и жесткость жизни московской, и повсеместно трудный быт, и весь набор отечественных наших свинцовых мерзостей (ведь пусть за кадром, но в фильме и пьют, и бьют, и отбывают срок — а вот поди ж ты, светло после него на сердце и все тут!). В этом смысле «Три тополя на Плющихе» — это лучшее в кинематографе воплощение пушкинской «светлой печали» — чувства, прекраснее которого не знают поэты.

    Конечно, в нем много и от невероятно популярного в те годы Грина с его культом несбывшегося (недаром Радзинский называл Нюру «замужней Ассолью»), и от совершенно забытого сегодня американца Даниэла Стила (его рассказ «Прекрасна в туфельках», похоже, и вдохновил Борщаговского на написание «Тополей»), но все это в контексте обсуждения — досужие мелочи. Фильм Лиозновой — о Москве, иллюзорной, манящей, обещающей, умеющей — не разочаровывая — не дать. О душе человека, на которой, по Розанову, как на крыльях бабочки, лежит та последняя пыльца, которой не смеет, не знает коснуться никто — кроме Бога. О Ташкентском землетрясении. Об огнях на реке. О Гагарине. О каждом русском человеке.

    11 сентября 2013 | 22:07

    Колхозница и Москва. Внезапное единение душ и обыденное одиночество. Чёрствость огрубевшего нутра и мечтательная песня нежной души. В фильме есть ещё множество противопоставлений, почти нарочито показанных и дважды отражённых. Московская утренняя красавица, рассуждающая, как правильно и хорошо живут «не у нас» и — простая русская баба, вооружённая, однако, знанием, как вести себя с таксистами. Суетливый мир мегаполиса, где дворник перед дождём поливает улицу без разбору, вместе с прохожими, но таксисты человечны и добры; и — деревенская жизнь, с её правильными заботами, но с окостеневшими злыми людьми.

    Фильм не показывает преимущества определённого социального слоя, не указывает место, где надо искать чистоты и правды жизни; социальный статус значения не имеет: и глупый дворник, и утончённая красотка, и деревенский муж-хозяйственник показаны нам одинаково неприглядными. Фильм же будто поёт гимн живой душе людей, непонятно откуда в них берущейся — ни из окружения, ни из воспитания (он — питерский, она — деревенская). Не из радио же?… Впрочем, понятно откуда…

    Что, по сути, начинает происходить между ними? Он понимает, что она замужем, и, тем не менее, хочет провести с ней свидание. Они оказываются на пороге того, что на неживом церковном языке называется прелюбодеянием.

    …Неизвестно, кто счастливее, может, та же Нинка с нескладной судьбой, которую молодой любовник носит на руках… Героиня плачет, но не из жалости к Нинке, а к себе; ей отчаянно хочется любви, той самой н е ж н о с т и, простой человеческой ласки. В порыве своего желания она хватает не ту связку ключей. Страсть в данном случае работает против себя же, ослепляет и закрывает дорогу себе самой. Тем, чьи души ещё живы, дают ситуации-прививки от вожделения, которое стремится стать главенствующим в жизни человека.

    Героиня, ведь, действительно, «купается в счастье» — у неё полноценная семья и крепкое хозяйство, и душа её начинает прирастать к человеческому счастью. Но стоит ей почувствовать, что есть что-то более важное, то, что чувствует душа в момент отрыва от самого сильного человеческого счастья, от несбывшейся влюблённости, обещавшей столько н е ж н о с т и, как…

    Это очень больно, но это очень важно. Разверстые небеса тогда в нашей душе. Светлая боль. Заметьте, как меняются лица её близких, когда меняется она сама — нет и в помине той жёсткости и чёрствости, что были на их лицах в начале истории. А значит, ключ ко всему, что окружает нас — в нашей душе. Которую воспитывает Любовь, обрушивающаяся огненным ливнем с небес.

    Катарсис, советский (в лучшем смысле этого слова) катарсис, фильм на все времена.

    Я мало что понимаю в киноискусстве, я не могу оценить игру актёров — хороша она или нет, я не могу идентифицировать те или иные художественные приёмы, которые использует автор, их мастерство и уместность. Мне, как и большинству обычных зрителей, фильм просто нравится или не нравится, а почему — точно сказать трудно. Но, кажется, впервые, я поняла, что такое хорошая актёрская игра. Если бы не было глаз Олега Ефремова — чем был бы этот фильм, слышал бы кто-нибудь о нём? Такая малость, как выражение глаз — значит так много.

    Мне подумалось, что тема несбывшихся ожиданий и просветляющего действия неудач на нашу душу, если правильно к ним относиться, проходит через всё творчество Лиозновой. Сцена свидания Штрилица с женой в кафе «Элефант», потом — неудачница Нина из «Карнавала». За них если и грустно, если и жалко, то эта грусть — светлая; знаешь, что они не будут никого обвинять, в том числе и себя, они принимают ситуацию, как бы говоря: «Ну, что ж, так было надо!»

    3 марта 2011 | 20:55

    Рано или поздно каждый из нас сталкивается с определенным выбором в своей жизни, иногда такой выбор носит судьбоносный характер. Именно так случилось и с героиней этого фильма, замужней женщиной из деревни, приехавшей в столицу, чтобы продать домашнюю ветчину.

    На пути к родственнице она знакомится с таксистом, который должен подвезти ее до дома. Из-за внезапного дождя приходится остановиться, и между этими совершенно непохожими людьми завязывается разговор, возникает симпатия. Таксист приглашает женщину в кино вечером.

    Далее зритель знакомится с жизнью той самой родственницы, к которой едет главная героиня. Оказывается, сестра мужа — некий «урод» в семье. Муж у нее сидит в местах не столь отдаленных, а та закрутила роман с другим и ничуть этого не скрывает. Вначале героиня фильма ее осуждает, но постепенно убеждается в том, что ее сноха действительно нашла свое личное маленькое счастье с мужчиной, который готов в прямом смысле носить ее на руках. Но плата за это счастье — презрение и даже ненависть окружающих

    Наступает время встречи. Женщина видит под окнами дома ждущего ее таксиста и понимает, что именно сейчас наступает решающий момент в ее жизни, ей предстоит сделать выбор — обрести свое счастье и вместе с ним крест «проститутки» в глазах окружающих, либо оставить всё как есть. К сожалению, героиня не смогла переступить через этот чисто психологический барьер, и поэтому она не идет в кино…

    В финальной сцене фильма муж спрашивает ее: «Себе чего привезла?» И в этот момент по радио звучит та самая песня «Нежность», которая собственно говоря и сблизила главных героев. А привезла она себе из Москвы воспоминания о счастье, заключенные в этой песне

    Этот фильм, бесподобная игра О. Ефремова и Т. Дорониной, гениальная песня «Нежность» в исполнении М. Кристаллинской — всё вместе это один из лучших советских фильмов той эпохи, который легко воспринимается и теперь, спустя 40 с лишним лет после выхода на экран

    10 из 10

    1 мая 2011 | 20:30

    Великий, могучий советский союз, страна, которую безмерно уважали и боялись. Она канула уже в небытие вместе с кино индустрией, которой до сих пор восхищаются киноманы, испытывая понятную ностальгию (учитывая то, во что теперь превратилось русское кино). СССР был одной из первых стран, освободивших женщин от вековых предрассудков.

    Освободил… А кто-нибудь когда — нибудь спросил, какую цену заплатили наши бабушки за эмансипацию, такую долгожданную для русских суфражисток (если таковые вообще были)? Если на западе, как обычно, сей могучий процесс шел, несмотря на вспышки женского недовольства во времена Французской революции и Гражданской войны в Штатах, закономерно, то в СССР, как всегда, это произошло скачкообразно, отобрав у прекрасной половины человечества право быть счастливыми.

    Посудите сами — могли ли быть довольны женщины, которым феминизм не дал ничего, кроме права трудиться наравне с мужчинами, получая таким образом двойную порцию полезного физического труда? Прибавьте к этому практически полное отсутствие контрацепции, и, как следствие, бесконечное число абортов, а еще бородатое мнение, что «бабам по-прежнему место за печкой». Картинка вырисовывается не из приятных. Невольно напрашивается аллюзия на не менее гениальную, чем режиссер данной ленты, Веру Марецкую и картину с ее участием «Член правительства», где от ее высказывания: «Стою я перед вами, простая русская баба», по телу бегут мурашки, а в душе рождается стихийное чувство неповиновения вопреки даже здравому смыслу.

    Но все это лишь присказка к восторженной рецензии на фильм великого русского режиссера Татьяны Лиозновой. Человека, отказавшегося от семьи во имя искусства, женщины, из-за которой можно думать, что русские батрачки все же перетерпят все, и все равно вопреки всему добьются своего.

    Я бы назвала данную картину, лучшую из всего, что было снято в СССР (за исключением, быть может, шедевра «В бой идут одни старики», но он о другом, не менее родном, но все же…), «гимном феминизму», как кто-то в свое время окрестил ленту «Агора». Не открытого, не плещущего в лицо своей наглостью феминизма, а тихого, забитого, как главная героиня Нюрка.

    Что фильм рождает после себя множество риторических, как сама жизнь, вопросов, и говорить не стоит, что поставлен он так безукоризненно, настолько точно, что мне кажется, будто я смотрю не художественное произведение со своими недочетами, а хронику жизни поколения русских женщин, когда их вроде бы уже и освободили, да не сказали, что с этой свободой делать. Дали права, да так и остались варварской Русью, не представляющей, что есть такая вещь, как свобода. Свобода не в том, чтобы творить безумие, а в том, чтобы быть счастливыми, не обращая внимания на общественное порицание. Кто такие Нюркин муж, ее соседи, родственники, если она наткнулась на свое счастье, единственный выход из ставшей уже беспросветности? Кто смеет осуждать ее, если вспышки радости в ее жизни почти прекратились уже, сместившись лишь в материнский инстинкт? А жизнь, по «Методу Хитча», измеряется количеством моментов, когда от счастья захватывает дух. И к чему тогда Нюрке размеренное существование за опостылевшим уже мужем, если счастье в ее жизни ограничилось предсвадебной эйфорией и «Нежностью» в машине с незнакомцем, единственным, кто ее понял.

    Как ни парадоксально, но эту «простую русскую бабу» с невероятно красивой душой можно сравнить с Анной Карениной. Между произведениями пропасть, а суть одна и та же — бунт во имя счастья, который, уж так устроена жизнь, не приведет ни к чему хорошему. различие лишь в том, что Анна бросила строю вызов, за что и поплатилась, а Нюра… Воспитана обществом. Знала она, должно быть, что люди не терпят чужого счастья, а жизнь не выносит гипербол. Уж лучше все «чинно, благородно, по-старому».

    Разумеется, дифирамбы актерскому составу, композитору (Пахмутова — еще одно женское явление в советском искусстве), оператору… Каждая мелочь значима, даже юбка главной героини, когда она садится в такси к Ефремову.

    Что еще сказать? В картине этой такая бездна, что никто ее, быть может, не охватит до конца. Но это и есть искусство — попытка задуматься.

    15 ноября 2012 | 15:15

    ещё случайные

    Заголовок: Текст: