• Афиша
  • Журнал
  • Фильмы
  • Рейтинги
Войти на сайтРегистрациязачем?

Медея

Medea
год
страна
слоган«It's a movie about a woman who beheads her brother, stabs her children, and sends her lover's wife up in flames. For Maria Callas, it's a natural»
режиссерПьер Паоло Пазолини
сценарийПьер Паоло Пазолини, Еврипид
продюсерФранко Росселлини, Клаус Хелльвиг, Пьер Кальфон
операторЭннио Гуарньери
композитор-
художникДанте Ферретти, Пьеро Този
монтажНино Баральи
жанр фэнтези, драма, ... слова
премьера (мир)
релиз на DVD
возраст
зрителям, достигшим 12 лет
время110 мин. / 01:50
В фильме мало места уделено «затертому» сюжету об «аргонавтах», можно сказать упоминается об этом вскользь. Причем аргонавты показаны отнюдь не романтично героически, а скорее напоминают наемников-мародеров. Большая же часть фильма посвящена второй половине жизни Медеи и Ясона: встреча, любовь и расставание. Брошенная, и даже изгнанная Медея не может простить коварства своего бывшего возлюбленного, променявшего ее ради свадьбы с Глоцией, дочерью короля Креона. Она начинает мщение с помощью своих магических чар.
Рейтинг фильма
Рейтинг кинокритиков
в мире
70%
7 + 3 = 10
6.1
о рейтинге критиков

Послать ссылку на email или через персональное сообщение

    * КиноПоиск не сохраняет в базе данных e-mail адреса, вводимые в этом окне, и не собирается использовать их для каких-либо посторонних целей
    Трейлеры
    Трейлер 02:43

    файл добавилvic1976

    Знаете ли вы, что...
    • Фильм снят по мотивам одноименной трагедии Еврипида.
    • Съемки фильма проходили в Каппадокии, Турция, причем покинутый мужской христианский монастырь «играл роль» колхидского поселения и царского дворца.
    • Оперная певица Мария Каллас сыграла в этом фильме свою единственную роль в кино. При этом в фильме она не поёт ни одной песни.

    Из книги «3500 кинорецензий»

    оценка: 8.0/10
    «Медея» продолжает культурно-исторический цикл Пьера Паоло Пазолини, начатый им двумя годами ранее лентой «Царь Эдип». Двигаясь из глубины веков, от античности к новым временам (не случайно, что действие романа «120 дней Содома» маркиза де Сада итальянский режиссёр затем перенёс из XVIII столетия в XX-е — ведь согласно традиции, новая история ведёт свой отсчёт от периода буржуазных революций в Европе, а для Пазолини неделимая и целостная культура ограничивается эпохой Возрождения), он стремился не только противопоставить разные цивилизации и миры. В архаичной, с точки зрения современного человека, давней действительности заложен, помимо истока европейской культуры новых времён, также и её будущий распад и крах. Вот и в картине «Свинарник», снятой как раз перед «Медеей», это выражено намеренно прямолинейно — пороки современных буржуа имеют некую первобытную природу. (... читать всё)
    Знаете похожие фильмы? Порекомендуйте их...
    Порекомендуйте фильмы, похожие на «»
    по жанру, сюжету, создателям и т.д.
    *внимание! система не позволяет рекомендовать к фильму сиквелы / приквелы — не пытайтесь их искать
    Отзывы и рецензии зрителей rss-подписка


    Сразу стоит сказать, что к древнегреческому мифу фильм имеет приблизительно такое же отношение, как советский фильм-мюзикл «Весёлая хроника опасного путешествия» — то есть пунктиром сохранена общая канва мифа о Ясоне и аргонавтах, и не более того.

    Вместо того, чтобы экранизировать античную мифологию по голливудским образцам, Пазолини создавал собственную мифологию.

    Его миф — это басня о современном западном мире, лишённом основы — веры в сакральный центр (так формулирует Медея главную проблему в жизни Ясона и его спутников). Ну а раз мифология собственного производства, то и художественную фантазию мало что сдерживает. Тем более, что художник фильма — Данте Феретти. Колхида снята среди фантастических пустынных ландшафтов Каппадокии, Медея совершает молитвы в заброшенном православном монастыре, герои заходят в условный Коринф и оказываются в Пизе на Поле чудес рядом с Домским собором, кентавр Хирон излагает Ясону современные культурологические теории.

    Костюмы фантастичны (сразу же вспоминаются оцелоп и прочие персонажи из мира планеты Плюк). И кстати, сразу же бросаются в глаза моменты, образы и подходы, повлиявшие на советских режиссёров в конце 60-х-80-е годы. В их числе — Сергей Параджанов, как ни странно, постановщики советских фильмов-сказок на восточную тематику, и даже Георгий Данелия ("Кин-Дза-Дза»). Я уж не говорю про американских режиссёров — от Джорджа Лукаса до Тарсема Сингха.

    Мария Каллас играет главную роль едва ли не мучительно, и когда она говорит прозой, как мсье Журден, то это производит не менее сильное впечатление, чем когда она поёт. Фильм начинается с затянутой сцены человеческого жертвоприношения. Этническая музыка и образы создают непрерывный атмосферный фронт давления на зрителя.

    Как правило, фильмы Пазолини оставляют гнетущее впечатление после просмотра (и «Медея» — не исключение), но образы из-за их живописности запоминаются.

    Уникальный фильм-миф итальянского мастера.

    10 из 10

    6 сентября 2017 | 21:06

    «Вообразите апостола Павла упавшим с лошади и не обретшим, как в Библии, но потерявшим после того свою веру. Моя «Медея» — об этом. О жертве напрасной, безблагодатной, об отступничестве богов — не людей, но богов трусости и лени», — писал Пазолини о третьем фильме своего мифологического цикла, отматывающего историю a rebours, в обратном порядке, от Евангелий к зыбкой мути слияния зари европейской, то есть минойской истории с кромешностью мифа. Мифа не классического, но той древности, о которой писали Фрезер, Юнг, Мирча Элиаде и которую рожденный в Римской Остии Пазолини ощущал всею своею утробой так, как никто из художников до него не решался её ощущать — древности антропологов и этнографов, имевших неприличную страсть собирать всё этническое и цивилизационное многообразие в единый культурный контекст, и для понимания истоков Европы изучавших не столько немногочисленные сохранившиеся в археологических музеях артефакты, сколько живые архетипы, демонстрируемые «примитивными», куда более юными цивилизационно обществами Африки, Австралии, Океании.

    Пазолини говорит нам почти как издевающийся над Еврипидом Бродский: «Колхида лежит от нас за тремя морями — земля со своими горами, героями, дикарями, вепрями, упырями, диковинными зверями и с Золотым Руном» — и, снимая Грузию в Сирии и Каппадокии, селя её жителей в троглодитские пещеры, в норы, грубо выдолбленные в отвесных скалах, одевая её воинов в стёганые, пестротканные доспехи, в рогатые шлемы и звеньевые ошейники, как у бронз бенинского королевства Ифе, придавая её жрецам и повелителям тщательно культивируемое, подчёрнутое уборами и масками эваториальное звероподобие — перемещает нас не в одном только времени, но во всем пространственно-временно-менталитетном континууме. Его Колхида — с ужасом её человеческих жертвоприношений, с её ритуальным каннибалимом, с её упрямыми и бессознательно одухотворенными культами плодородия, с её тёмным единством рода, сплочённого кровавым причастием от тела заживо съеденного бога, бога, выбранного из своих же соплеменников единственным возможным в рамках общественной парадигмы актом личностного выделения — становится у Пазолини совершенной и святой территорией до-классического, до-европейского, не тронутого рациональным мифа, территорией магии, теургии, прямых, без посредников, коммуникаций с землёй, небом, солнцем, ветром, территорией безликости, бездумности и хтони.

    Ясон и аргонавты, прибывшие с Запада бандиты, воры, мародёры, показанные на море лишь одним общим планом, пугающе напоминающим Жерико, «Плот Медузы», с их наглым зубоскальством, голодными глазами, голыми ногами и приапически, до земли висящими кушаками — эту Колхиду насильственно и кроваво, но и не без сладости дефлорируют. Медея, жрица Гекаты, волшебница, на родной земле всесильная и всемогущая, бежит к Ясону, поскольку он первый увидел в ней — её, её тело, удлиненные углём глаза, рыжие волосы, длинные пальцы, оттянутые тяжёлыми серьгами мочки ушей, её увидел, а не воплощаемые ею родоплеменные функции. И жуть наводящая благодарность Медеи, коварно украденное ею Руно, с затейливой и подлой жестокостью убитый ею и разрубленный на куски, выбрасываемый из колесницы кусками, как падаль, брат — это благодарость за обретение себя в мире, не отягчённом всеодухотворённостью и докучным, надзирающим присутствием богов.

    Ясон увозит Медею не как трофей, но как реликвию, как часть непонятной ему, но могущей пригодиться в хозяйстве святой сущности. Которая в отрыве от корней иссякает, иссыхает, измучивается своей богооставленностью и несоответствием новым масштабам. Страсть Медеи к Ясону — тяжелая, эгоцентричная — кажется варварской царю Креонту, опасающемуся за свою кроткую, цивилизацией изящно, как статуэтка, выточенную дочь Главку. Медея слишком огромна как явление, тесен и душен Коринф в зловещем присутствии той, которая себя осознав, знания своего уже не отдаст. У Пазолини Медея не приносит своих детей в жертву солнцу, но, слишком хорошо усвоив цивилизационные уроки — именно мстит вырвавшему её из невинности её беспечального мира, заменившего ей весь мир сладостью своего тела, а потом ушедшему к другой, наскучив ею. «И ведь европейское вторжение в невинность какого-нибудь африканского племени будет ровно такой же катастрофой. И как бы не с тем же финалом», — так заключает Пазолини «Видения Медеи». Никто никогда не знает, что боги готовят смертным. Они способны на всё: и одарить несметным, и отобрать последнее, точно за неуплату, оставив нам только разум, чтоб ощущать утрату.

    9 января 2018 | 00:44

    Десять лет назад Дзефирелли снял поделку «Каллас навсегда». Зачем было марать память «голоса столетия» таким образом, остается загадкой. А ведь Дзефирелли ходил у великой певицы в друзьях. Пазолини в друзья ей никогда не набивался, тем не менее, оставил неоспоримое доказательство гениальности Марии Каллас — драматической актрисы. А доказательствами ее гениальности как певицы пусть останутся записи оперных партий.

    Дзефирелли заставил в своем фильме воображаемую Каллас петь под фонограмму. Эх, зачем же так надувать зрителя? Зачем делать бесталанную карикатуру на съемки реальной «Медеи»?

    Как известно, Мария Каллас потеряла голос примерно за три- четыре года до того, как Пазолини начал снимать свой фильм. Мне удалось прочесть в одной из книг о Пазолини оригинальный сценарий Медеи — там режиссер еще предполагает, что Медея будет петь. Однако, Каллас, будучи в глубоком кризисе, согласилась на съемки в фильме, но категорически отказалась исполнять даже три такта из оперы Керубини. И Пьер Паоло Пазолини переделал сценарий с учетом пожеланий актрисы.

    Был ли это компромисс со стороны режиссера? Да ни разу! Пазолини, строго говоря, прежде всего неординарная и бескомпромиссная личность, поэт и писатель, артист, а уже потом — режиссер. Какие уж тут компромиссы… И читать его произведения и сценарии с его же комментариями не менее интересно, чем смотреть фильмы. Потому он понял Каллас так глубоко, как только мог один Артист понять другого. И без колебаний решился переделать сценарий.

    Теперь о впечатлениях от просмотра. Смотреть фильм сложно — в нем нет четкой структуры, кульминационные моменты совсем не там, где их ожидаешь. Видно, перекормил нас Голливуд… Не прочитай я оба варианта сценария и комментарии режиссера к ним, первый просмотр был бы совсем мучительным. Но что то заставляет смотреть этот фильм снова и снова, и с каждым разом пробирает все больше. Может быть потому, что эта жестокая, варварская легенда в исполнении самых противоречивых фигур оперного мира и мира кино пахнет не нафталином, а запахом подлинника, который ни с чем не спутаешь.

    Уже совсем немолодая и далеко не красавица, Каллас сумела, лишившись своего главного козыря — голоса — передать трагедию Медеи и сделать волшебницу из Колхиды более человечной. Актрисе удалось вызвать сопереживание персонажу, которому казалось бы, нет оправдания. А Пазолини дал оригинальную трактовку известного мифа. Как он сам заметил: «Я остановил свой выбор на этой варварской трагедии, где женщина из любви к мужчине убивает собственных детей, прежде всего потому, что меня зачаровала чудовищная сила этой любви»

    За чудовищную силу таланта обоих — Каллас и Пазолини — 

    10 из 10

    13 марта 2011 | 22:50

    В одной из самых впечатляющих сцен «Медеи», главная героиня, сойдя с корабля на землю, избранную Ясоном и его спутниками в качестве будущего царства, впадает в моментальную панику. Из ее уст звучат слова — «Под этим местом нет основы, оно пойдет ко дну, вы не повторяете первое деяние Господа — не ищете центр, скорее ищите дерево или камень».

    Эта цитата — практически буквальное воспроизведение концепта «Ризомы» — одного из основных постулатов философии пост-модернизма, сформулированного именно в год выхода фильма. Ризома — система восприятия мира, лишенная конца, начала и, разумеется, фаллической основы, полностью индифферентная структура. Констатация смерти Общей Идеи, а также еще один гвоздь в крышку идеи бога, конец великих утопий послевоенного времени.

    Конечно, тогда культурно-философская среда находилась в стадии активного преображения, что замечали не только художники. Но от того не менее впечатляюще видение Пазолини, предвосхитившее, и вовсе не только философские парадигмы — основная тема «Медеи», это изменение облика мира, новое восприятие человека, адаптация сознания к алгоритмам глобальных процессов, чреватая утратой первородного человеческого начала. Одни словом, то, что Ролан Барт и прочие, лишь пытались затем опредметить в своей терминологии, Пазолини передает на языке общедоступных в своей суггестивности образов.

    В 1959 году было создано немало эпохальных шедевров, осмысляющих эти трансформации — от «Сладкой Жизни» до «Генерала Дела Ровере» Росселини. Последний исследовал феномен утраты человеком идентичности. Феллини противопоставил возникающему обезличенному информационному пространству величие вечности.

    Пазолини же в «Медее» сосредотачивается на гранях подсознательных процессов, проводя действие одновременно в мифологический, психоаналитический и исторический контекст.

    Сделав себе репутацию именно на адаптации мифологем в бинарную систему, функционирующую в коллективном сознании современников, в ряды коих, в масштабах исторического контекста, входим и все мы, в «Медее», Пазолини синтезирует один из мощнейших образчиков своего уникального видения.

    Важно осознавать, что миф в творчестве этого великого художника не элемент концепции, не пласт — это одно из зеркал, отражающих нечто большее, чем конкретных героев, или даже архетип, воплощающий некое коллективное начало. Пазолини выводит свой фильм из пластов интер-текста, его образы одновременно кристально ясны и преисполнены значения.

    Полностью переосмысленный миф (руно Аргонавтов фигурирует в сюжете как деталь нарочито формальная) здесь сплетается со сновидением, рождая галлюцинацию, или озарение интуиции, в свою очередь, спаянных с действительностью. Ирреальное встает за действительностью в двойной экспозиции и Пазолини мастерски укрепляет единство этого пространства визуальными и звуковыми решениями. Чрезвычайно насыщенный интеллектуально фильм оформлен как психоделическое пиршество ярчайших образов, — сцены жертвоприношения и ритуалов заставляют вспомнить фильмы Ходоровски, и превращая «Медею» в гипнотическую мистерию художественных жестов в состоянии транса, частью которой становится зритель. Краски бьют ключом, ракурсы плавно чередуются с одного восхитительного пейзажа на другой, чтобы смениться планом на броское, но изысканное внутреннее убранство дворца. Диалог Медеи с Солнцем каждый раз происходит в точке катарсиса. Уникум таланта Пазолини в том, что при всем при этом, зритель не утрачивает ориентацию в происходящем, четко идентифицируя идейное содержимое фильма.

    В Медее мы в первую очередь видим образ природы, обреченной, вслед за Богом, на жертвенное самоубийство. Вне витального начала цивилизация отдаляется от естественности, в которой, еще Гегелем обозначено начало и самого искусства. И все это при том, что Пазолини всю жизнь был убежденным атеистом. Кроме того, Медея, это и, разумеется, классический образ Великой Матери, а в довершении всего и обычная женщина, стремящаяся любить и быть любимой.

    В сознании Ясона двоится его учитель-кентавр — так его личность расщепляется на героя мифа и современного индивида, утрачивающего вместе с либидо и инстинкт самосохранения, обреченного, даже спасаясь в зоне комфорта, перманентно находиться в ощущении приближающейся извне угрозы, у которой нет лица, ни центра, лишь инерция самоутверждения через потребление.

    10 из 10

    17 декабря 2016 | 13:30

    Гениальная трагедия «Медея», авторства древнегреческого драматурга Еврипипда уже многие века будоражит умы людей. С появлением в двадцатом веке кинематографа, многие режиссёры обращались к этому произведению с самыми разными трактовками, от девиантного датчанина Ларса фон Триера до безвестных телережиссёров. Однако, наибольшую известность приобрела экранизация итальянского арт-хаус режиссёра Пьера Паоло Пазолини, снятая в 1969-м году. Гениальный сюжет оригинального произведения всем известен, проверен веками и, кажется, в комментариях уже не нуждается, посему я хочу обратиться к самому фильму.

    По сравнению с другими фильмами Пазолини, «Медея» вполне безобидна, хоть и может шокировать некоторых зрителей сценами ритуального жертвоприношения в самом начале. Фильм снят в очень неторопливой манере, с минимумом диалогов, значительная часть экранизации подходит под медитативный саундтрек, напоминающий о лучших пластинках «психоделического фолка» 60-ых годов. Звучание варгана (если я не ошибаюсь, конечно) вводит в транс и несколько расслабляет во время просмотра.

    Декорации в фильме сперва удивляют, ведь мы привыкли к тому, что Греция ассоциируется лишь с величественными мраморными дворцами, но Пазолини отказался от этого, большую часть фильма демонстрируя зрителям царства Медеи, тоскливое и мрачное. Сами аргонавты тоже лишены геройского величия, они показаны грубыми и далеко не самыми приятными героями.

    Но, безусловно, главная заслуга Пазолини в том, что передать драму Медеи он смог безукоризненно. Особенно волнующе был передан момент, в котором Медея убивает своих сыновей и новую жену Ясона. Благодаря тому, что момент повторяется дважды и снят в достаточно прерывистой манере, зрителям сложно понять: кошмарный ли сон это, или всё же реальность.

    Подводя черту, я могу сказать, что «Медея» меня, всё же, не разочаровала. Да, фильм сложен для восприятия современному поколению, да, я считаю, что оригинальное произведение всё же лучше любой экранизации, но необычность и неторопливость играют фильму на руку, потому впечатления от просмотра скорее позитивные, чем нет.

    7 из 10

    5 ноября 2015 | 21:07

    С самого начала фильм произвёл жуткое впечатление: лично мне показалось, что я ошиблась коробкой и взяла с полки фильм о народах Африки. Но ближе к середине я поняла, в чём большое достоинство этого фильма — Медея. Марии Каллас удалось воплотить в этом образе всё то, что было заложено в нём изначально — трагедия покинутой женщины. Фильм держится на Медее, а всё остальное костюмы, герои, имена, лица тут же забываются после просмотра, но Мария Каллас остаётся.

    Следует сказать, что фильм смогут оценить только люди, сумевшие откинуть привычные стереотипы и просто наслаждаться искусством.

    9 из 10

    17 декабря 2008 | 00:01

    Этот фильм трогает меня выразительностью образов. достаточно просто взглянуть в доброе, симпатичное лицо Медеи. И уже неважно кому первым пришла это сумасшедшая в своей гениальности мысль — пригласить на главную роль Каллас. Последние пять минут ленты в ее исполнении станут своеобразным апофеозом деструктивности, поднимая оценочную планку ее исполнения.

    Но меня фильм тронул тремя другими сценами. Просто сцена, ничего большего — сколько в каждой из них заложено. Прежде всего, начало. Кентавр Хирон рассказывающий пятилетнему мальчику грустную историю. Здесь гениально все. То как изображен кентавр. То, что он говорит. Как он говорит. Реакция ребенка. Да и сам выбор Лорана Терзиева. Много позже кентавр приснится во сне Ясону, но это уже будет просто «заход на территорию Бунюэля».

    Потрясло меня и то, с какой легкостью Ясон прощает Медею. В этом быстром, почти импульсивном решении так много мужского — быстрая оценка ситуации, страсть, действие. Небольшая, но очень эмоционально яркая сцена. Ну а то, с какой трогательностью Медея укладывает спать детей — такое запоминается надолго.

    ***

    В своих произведениях Пазолини писал, что отказался от языка метафор в своем кинематографе. По его мнению он предлагал зрителю эквивалент несобственно-прямой речи в форме образа. При этом, он отмечал что субъективное видение его персонажей и «взгляд камеры» не являются в его лентах тождественными. Тем самым, содержательный смысл ленты резко увеличивается за счет визуальных решений.

    «Медея» — это именно тот фильм, в котором язык образов доминирует над сюжетной составляющей. Симметричность картины неумолимо подводит зрителя к страшной развязке, которая собственно предвосхищается еще в самом начале кентавром Хироном. Легкость с которой Пазолини отказался от привычного последовательного повествования полностью оправдана. Его последовательность образов, «затяжной» кадр и скупые декорации оказываются весьма кстати.

    Ну а в самом сюжете, я не увидел прямых параллелей к вопросу «классовых противостояний». Если «Царь Эдип» — история взрослого ребенка, который пытается докопаться до корней своего чувства вины, по отношению к родителям, то «Медея» — история безумной страсти, неисполненного материнства, которое оборачивается очередной химерой. В каждом из случаев, за ошибки взрослых платят невинные дети.

    8 из 10

    21 ноября 2013 | 15:05

    По горячим следам после просмотра так и хочется воскликнуть: Ну где же Божественное начало? Почему же в этом фильме обжечь способны лишь раскаленный песок и ненависть отверженной женщины, но не волшебство? Понимаю, что Пазолини сделал ставку на вольную трактовку мифа об Аргонавтах и жизни после «подвига» Ясона… и оценивать эту картину я буду по частям

    Перед нами простираются совершенно дикие прерии, сверкающие солнечным светом чуть ли не до ослепления, вот только разуму в них темно… Панорамы завораживают дух, но убранство палат и святынь Колхских земель на фоне этого великолепия смотрится откровенно бледно, да и само по себе Золотое руно очень скоро перестает символизировать ценность, кусок золотой шкуры едва ли способен принести счастье и благополучие в души, погруженные во мрак. Зрачки расширяются от сцен жертвоприношения и методов ведения сельского хозяйства в таинственном царстве! Однако в примитивизме, нисходящем чуть ли до не первобытной необузданности, мне хоть и видится оригинальный режиссерский ход, но одобрить его целиком душа не позволяет… В том-то и состоит шарм нашего мифа — Колхида хранила в себе множество зловещих тайн и созданий — и дракон на пути к искомой драгоценности, и медноногие огнедышащие быки… только запрячь их в плуг — испытание, достойное самого Геракла! Я и не ждал от режиссера четкого соблюдения контуры мифа об Аргонавтах, но по мне, пускай даже одно из сказочных происшествий привнесло бы толику волшебства, которого отчетливо этой картине не хватает. И дальнейшие события отозвались бы иным звуком. Здесь же все упрощено, в самое сакральное место с легкостью пробирается дикий пацаненок… В какой-то степени сказывается атеизм грубого помола, наблюдавшийся у режиссера на протяжении всей жизни… пренебрежение священностью отдельных мест и предметов (обдуманное или нет?)… нет, не было таким беззащитным, легкомысленным и примитивным Колхидское племя!

    Размеренную греческую жизнь режиссер вообще предпочел опустить… вот тут бы я даже потребовал увеличить хронометраж, ну нельзя античные истории так скупо показывать! Хочется увидеть нечто большее, чем казематы Главки и замкнутая площадь пред дворцом. И вообще странно, что режиссер, который способен снимать с большим, а то и гигантским размахом (дело не в кассе, а в просторе, фантазии, полете), в этой картине проявил себя в очень сдержанных, временами даже тусклых тонах, будто хотел загнать повествование в узкие рамки, что у него кстати и получилось.

    Отдельно хочется поблагодарить королеву сопрано. Мария Каллас невероятно красива и царственна. И не ее вина, что Медея получилась одномерной. Такой примитивный клубок из коварства и мщения слепил режиссер, на самом-то деле чаровница едва ли руководствовалась лишь простейшими земными чувствами. Но у Пазолини в ней сидит лишь злая и обиженная колдунья, от искрометной чародейки не осталось и следа. И конечно ее подлинная природа остается за кадром, диалог с солнцем ее не восполняет. А из логики фильма следует, что упрек Ясона справедлив — она ничем ему не помогла, кроме как своим вероломством в силу желания оказаться «ближе к телу». Вымарывание сюжетных линий приводит к сухому остатку — Медея оказывается лишь злым гением Ясона. Жертвенность ее любви, все ее силы, брошенные на помощь любимому, в фильме не подлежат учету… Мы видим подслеповатую и страшную месть, но палитра чувств Медеи остается заполненной не до конца.

    Но даже при всех этих серьезных замечаниях, само действо меня увлекло. Некоторые нотки в настроении мифа Пазолини поймал. Актерские работы, в том числе и эпизодические, оставляют убедительное впечатление. Музыка плавным и тягучим дыханием наслаивается на древний песочный монолит. И пусть мне хотелось бы увидеть куда более роскошные, эластичные, цветостойкие ниточки, но в результате-то полотно получилось добротным, пусть и простецким.

    Я понимаю, что режиссер хотел рассказать свою историю, несколько отличную от первоисточника, но ужель та самая Медея предстала на наш суд? И да, и нет…

    6 из 10

    9 октября 2017 | 17:46

    Заголовок: Текст:


    Смотрите также:

    Смотреть фильмы онлайн >>
    Все отзывы о фильмах >>
    Форум на КиноПоиске >>
    Ближайшие российские премьеры >>