снимаю шляпу
У фон Доннерсмарка есть свой ключ. Его триумфальный оскароносный дебют «Жизнь других» и «Работу без авторства» объединяет тонкое умение сделать фильм совсем не о том, что лежит на поверхности. «Жизнь других» почти час притворялась политическим памфлетом на тему «зверств» агентов Штази в ГДР. Внимание опытного зрителя фон Доннерсмарк удерживал благодаря филигранному мастерству построения интриги. Синефилу, строго говоря, была абсолютно фиолетова идеологическая окраска картины. Важно было: успеют - не успеют, догадаются - не догадаются. И вдруг, когда после первого часа зашатались, а потом и рухнули идеологические декорации, к благодарности режиссеру за мастерски построенную интригу добавилась еще и признательность за то, что тебя не считают дураком, навязывая плоский концепт. «Жизнь других» оказалась совсем не про Штази- про свободу, совесть, про человеческое в человеке на фоне бесчеловечной политики.
«Работа без авторства», кажется поначалу, продолжает эту же тему. Главный герой Курт Барнерт - художник, родившийся в нацистской Германии, побывавший ребенком на выставках «дегенеративного» искусства, выучившийся на художника в ГДР, успешный, востребованный, молодой мастер «социалистического реализма», сбежавший за считанные дни до возведения Стены в ФРГ. Идеальная конструкция для продолжения темы «Жизни других»: конформисты преуспевают при любой власти, честным и совестливым во все времена живется нелегко. И мысль эта в картине есть. Причем, вновь сделана нелинейно и не в лоб. Конечно, восточно-германские комсомольцы с большими голубыми глазами, которых пишет Барнерт в начале своей профессиональной деятельности, не вызывают восторга, но и педалирования темы творческих мук художника в условиях тотальной несвободы в помине нет. Тот, кто платит, тот и заказывает музыку- фон Доннерсмарк знает это не в теории- он и сам художник. И идеологическая несвобода не Востоке ничуть не хуже коммерческой несвободы на Западе. Больше того, эпатажные экзерсисы западных творцов с единственной целью: обратить на себя внимание любой ценой, показаны режиссером едва ли с большим сарказмом, чем плоско- плакатные «творения» ГДРовского этапа в творчестве главного героя.
« Нет правды на Земле, но правды нет и выше»- есть еще один обертон этой темы. Профессор Карл Зеебанд - тесть Баннерта. Великий профессионал в гинекологии - он эту науку успешно поставит на службу фашизму, пресекая появление на свет «нездоровых» младенцев. Потом поможет жене советского коменданта благополучно разрешиться от родов, получив за это индульгенцию на прощение тех грехов от новой власти. Многоточие Доннерсмарка в этой ситуации более чем уместно. Позор и обструкция Зеебанда снивелировали бы мысль режиссера о великом умении приспосабливаться ко всему, не задумываясь ни о каких смыслах, кроме одного- единственного: движения вверх по линии материального и социального успеха. А так - страх профессора - худшее из наказаний на Земле. Жаль, что этой многомерности и глубины не хватило создателям по линии Зеебанд- дочь и зять. Молодого художника профессор в упор не хочет видеть отцом своих внуков. Шантажом и обманом он делает аборт родной дочери, едва не оставив ее бесплодной. Впрочем, внук у профи гинекологических наук все-таки родится. Когда его уже никто не ждал. Режиссер хотел обертона. Получился кикс. Личное счастье, как приправа к профессиональному триумфу, не в логике Доннерсмарка. Великий мастер многоточия решился на восклицательный знак и сфальшивил. Он же все время нам намекал: кино не про политику, не про фашизм, не про коммунизм, не про социологию, даже не про конформизм. Это не «Жизнь других». Это то, что самого режиссера волнует больше всего- откуда берется искусство. И где те границы и критерии, которые отделяют искусство от поделок?
Познав и триумф своей первой картины, и провал второй, Доннерсмарк в третьей пытается нащупать тот едва уловимый момент, когда фильм из технологической единицы превращается в произведение искусства. Когда декоративно- идеологическое полотно вдруг несет на себе едва уловимую печать таланта? Что это такое - талант? Где он живет? Как он проявляется? Почему яркие, малопонятные хепенинги студентов дюссельдорфской академии изящных искусств оставляют ощущение забав юных, а возня их профессора с войлоком и жиром, при той же непонятности, завораживает. Где граница эпатажа и квазиодаренности. Ответ на жир и войлок будет героем и зрителями получен из первых уст. Так же, как и ответ на второй: почему профессор никогда не снимает шляпы? И к лицу ли уважаемому художнику такой детский вызов? Профессор признается: в годы войны он служил в авиации. Над Крымом был сбит. Обгорел так, что ни за что бы не выжил, если бы не семья крымских крестьян, которые выходили немца с помощью жира и войлока. А часть обгоревшего черепа, которую народные средства восстановить уже не могли, как раз и скрывает никогда не снимаемая шляпа. Художественный жест, как естественное продолжение большого и горького жизненного опыта- вот ключ к творчеству. Пусть никто из посетителей выставок не знает ни про плен, ни про войну, на подсознательно- интуитивном уровне они догадываются о животворящем эффекте материалов для профессора.
Долгий путь Баннерта к поиску своего жира и войлока после ряда тупиковых псевдооткрытий завершится триумфом. Баннерт вспомнит детский опыт. На события, которые ранят, на действительность, которая разочаровывает, можно смотреть сквозь пальцы. Контуры мира Божьего видны, свинцово-мерзкие подробности размываются. Тесть-фашист и конформист, навязанный аборт, вакханалия идеологии через дорогу от вакханалии самопрезентаций- на все это можно смотреть сквозь пальцы. Квазиреалистичные фото можно размыть до степени изображения, снесенного ветром. В основе- суперреализм, на поверхности- гипермодернизм. В этом мире, где смешались в кучу художественные и рыночные ценности, где художники ищут себя, причем чаще всего в самых отдаленных от собственного Я местах, это ответ Баннерта на вопрос: что такое искусство во мне. Отказ от авторства (в основе работ лежат анонимные любительские снимки). Никаких модных конфронтаций: молодость против старости, Запад против Востока, демократия против тоталитаризма, авангард против классики, синее против зеленого. Его метод: легкий шелест ветра времени над частными жизнями. Большая история по этим людям прошлась своим кованым сапогом. Художник пройдет легким бризом. Уже нет ни идеологий, ни политики, ни манифестов, ни столкновений. Есть жизни, которые уносит ветер истории.
Кажется, эту формулу Доннерсмарк, чья личная киноистория пока еще очень коротка, но уже включила в себя и грандиозный успех, и не менее громкий провал, вывел для себя. Жир и войлок для Доннерсмарка - это искусство ходить по канату человечности над пропастью идеологий и вульгарных социологий. И, пусть порой канатоходца Доннерсмарка заносит то в одну сторону, то в другую. Но ведь не упал же ни в первой, ни в третьей картине, а вторая вообще не в счет.
