Дом красных фонарей.
Первое, чем по-настоящему огорошивает четвертый фильм Чжана Имоу «Подними красный фонарь», – это время, в которое произошла рассказанная история. Возможно, для жителей Поднебесной это не феномен, тогда как для неискушенного европейца даже спорадически всплывающий феодализм в начале XX века кажется нонсенсом, реакционным рудиментом и обскурантизмом. Но режиссер не привирает, феодальные отношения сохранялись в Китае до прихода коммунистов, отчего драма о противостоянии жен-«сестер», пронумерованных и обезличенных, и персональная драма безнадежно сражающейся «четвертой», Сунлянь, за достаточность будто бы самого звания женщины – это еще и аллюзия на китайское прошлое, где каких-то сто лет назад существовала перспектива потонуть в болоте анахронизмов и угроз извне. Под другим углом «Подними красный фонарь» находит символизм в анализе как раз отслаивавшегося от страны коммунизма, когда Пятое поколение режиссеров, к которому принадлежал и Имоу, получило право на либерализацию искусства. Как бы то ни было, художественная начинка фильма позволяет объять сразу и зачерствелость империи, и строгость компартии. Это делает фильм по-своему уникальным альманахом китайского прошлого.
Чжан Имоу снял кино про абсолютное бесправие женщины как субъекта общественных отношений. Про ту эпоху, когда учеба в университете становилась поводом к хвастовству: «Отучиться полгода в университете есть признак ума», – льстят молодой жене обитательницы поместья-карцера. Главную героиню приводит сюда безденежье, наступившее после смерти отца. Обреченность на свободное, но нищее существование пугает, в результате и положение наложницы в обители древних и несуразных традиций кажется лучшей из зол. Сунлянь в замятинской иерархии присвоен нумер 4, отдельная камера в шелках, прислуга, отсутствие трудовой повинности и прогулки под чистым небом. Достаточно ли этого, дабы замену каторжной свободы признать хотя бы удовлетворительной? Категорическое «нет» отвечает Имоу неприкаянностью своей Сунлянь, да и других жен, где только первая, пожилая владычица семейного очага, умиротворенно мудрствует в сторонке. Остальным нужно бороться, как в дешевом реалити-шоу, за внимание господина, являемое зажжением красных фонарей. На деле этот ритуал – всего лишь барская помпа перед банальным соитием. Но для жен нет более торжественного момента. Равно как и для прислуги: недаром в каждую церемонию зажжения она добросовестно старается, что дотошно запечатлевает оператор.
Бесправие женщины в ленте плавно отождествлено с бесправием человека вообще. Ведь и мужчина, заточенный в кирпичных комнатах этого каземата, так же не имеет права идентификации себя как личности и так же блекнет в сложившейся микрофлоре. Ни разу не показанный так, чтобы его лик возможно было разглядеть, хозяин-муж-господин, чье имя вроде бы упоминается в фильме, но не запоминается, вынужден сносить истерики жен. Полнота власти ограничена выбором брачной обители, далее не пускают семейные законы. Господин угодливо их соблюдает, не смея нарушать. Вдруг духи предков разгневаются, не стоит их дразнить своей мятежностью. Так и жила бы феодальная тюрьма, если бы не пришествие нумера 4. Только Сунлянь поставит духов ниже себя в одном из диалогов, намекая на первичность материи, прямо как у Маркса – бытие определяет сознание. Оно и понятно – образованная девушка, бывшая студентка символизирует прогрессивность, а не мракобесие. Посему и себя с «сестрами» она считает «халатами в гардеробе» господина. И ее сей уклад не радует.
Тлетворное обитание в четырех стенах, где массаж ног приравнивается к наслаждению. В процессе просмотра фильма справедливо возникает вопрос: пускай жизнь здесь не райская, но все же чем такая жизнь хуже той, что за забором? Неужели дом заточения хуже грязных улиц, лачуг, работы (скорее всего, физически тяжелой)? Да, когда речь идет о свободе духа. Не материализмом едины они, а тотальностью духовного безволия. Конфуцианство учило их искать социальную гармонию, но как ее найти, если сами сердца закрыты в клетках? Никак. Рассудит естественный отбор. В террариуме четырех доминирует та, кто сильнее, хитрее, хладнокровнее. Котировки на победу чрезвычайно хаотичны. Сначала кажется, у новой игрушки Сунлянь больше шансов, затем третья жена, некогда оперная певица Мэйшань, очарует чудесными ариями, но и вторую, Чжоянь, забывать нельзя. Приход Сунлянь сотрясает застоявшийся воздух. Характеризующая прогресс, она возводит прогресс вперед, что опасно и боязно, но необходимо, ибо ломание порядков приведет к триумфу воли.
Однако молодой четвертой жене невдомек, что в доме красных фонарей не может быть места идее. Идея подавлена лично хозяином, кто олицетворяет собой весь тошнотворный патриархат, тянущийся из отжившего свое Китая. У хозяина нет конкурентов. Родные сыновья отпочковываются, воспитываясь в повиновении. На мгновение уловленная оператором сцена, где старший сын играет на флейте, дает надежду на создание гармонии: впервые лицо мужчины появляется крупным планом, и впервые взгляды мужчины и женщины пересекаются не в общей композиции, как то происходит с хозяином – он одновременно и близко, и далеко. Но затем уже флейта Сунлянь, доставшаяся от покойного отца, сгорает в огне, и надежда гаснет. Хозяин купит двадцать флейт, нечего расстраиваться. Ему не жалко денег, главное – это будут его флейты, его продолговатые предметы, недвусмысленно ассоциирующиеся с мужским началом. Авторитаризм понукает женами, и те в принципе сливаются со слугами, что демонстрируется мечтательностью Янъэр, иногда получающей хозяйское внимание. Янъэр вклинивается в повествование жупелом безволия: она одна имеет право на нечто большее, чем ей положено по статусу, но через пять минут она снова будет стирать шмотки и харкать в них от зависти. А слуга – это вещь, которую порой нужно поддерживать в рабочем состоянии, не жалея на то средств.
У героинь нет предпосылок к эволюции, и влекомая Сунлянь энтропия закономерно крушит судьбы. Не готовая к борьбе, девушка катализирует драматизм неумелой, горячечной тактикой, постоянно нарывается на ошибки и боль. Потому что механизм социума не потерпит внешнего давления. Он требует одинаково блюсти феодально-социальную мораль, что губит дух и выравнивает эмоции. Маска пустоты практически не сходит с лица Сунлянь. Не хочешь быть одинаковой наложницей – найдется очередная девчонка, кто согласится подчиняться. Грызня за секс – удел стремлений. Дом красных фонарей просто подменяет квартал красных фонарей и облагораживает проституцию брачными узами, считай подменяет духовную ценность на симулякр. Символический обмен или смерть? Обмен состоялся. Но проиграла ли смерть? Декомпозирует ли смерть феодально-социальный механизм? Не случайно присутствие в «Подними красный фонарь» пространства извне, откуда приходит, например, доктор Гао, причем не в традиционных нарядах, а в урбанизированном костюме с шляпой, с граммофоном как вестником звукозаписи, а не спиритизма. Всеобщая история покажет, что весна когда-нибудь наступит. Если не в событиях Восьмилетней войны или выступлениях на площади Тяньаньмэнь, что Чжан Имоу отрицал, то в чем-то другом. Поэтому даже в конце этой конкретной драмы теплится надежда.
8 из 10.
627.2 тыс 
380 тыс 
108.1 тыс 