Индустрия бегства от себя…
Если уметь видеть — этот фильм жестче любых современных разоблачающих опусов открывает нам глаза на нас теперешних. Через него нам дается шанс опознать всю ту, непрерывно размножающуюся, свалку мусора, что погребает нас, и которой в этом фильме почти нет, а есть лишь ее самые первые маленькие кучки.
Фильм из 1960-го. Из бедного, тогда еще промышленного, района Англии. Из времени, когда ужас людей — узников существования, был очевиден, когда он не был еще окончательно завален обманками планетарной индустрии иллюзий и забытья. Это были последние годы перед тем как эта индустрия окончательно пожрет людей.
1960. Рабочий ходит на завод. Рабочий стоит у станка. Рабочий делает детали. Каждый день, кроме воскресенья. Каждый день одни и те же. Каждый день не важно какие и для чего — для детских колясок, станковых пулеметов, которые будут продаваться наемникам в бывших колониях, или для таких же станков, на котором будут делать такие же детали.
Одни и те же движения за деньги. Чтобы поесть и прожить еще неделю. Чтобы прикрыть наготу. Чтобы оплатить жилье. Всё как и сто лет до этого.
Как и сто лет до этого — хорошо если денег остается на “модное”, чтобы легче было привлечь молодых самок, и обязательно, обязательно нужно чтобы денег осталось на забытье — чтобы вечером приглушить муть жизни пивом, а в ночь перед так желанным выходным — упиться до потери сознания. Потому что иначе не переживешь этот выходной, потому что иначе придется существовать целый день в ужасе ясного сознания, что впереди тебя ждет еще одна такая же неделя. А за ней еще одна. И еще. И еще.
Ужас ясного сознания. Ясного сознания ужаса выкинутой в бессмысленность жизни твоих родителей, которые уже прожили такую же жизнь. Ужас ясного сознания, что ты идешь по тому же пути и другого пути нет.
И так может родиться самосознание рабочего — того, кто имел силы не глушить себя алкоголем хотя бы сколько-то времени. Так рождался пролетариат в XIX и XX веках — та удивительная сила в истории человечества, которая смогла хотя бы несколько десятилетий заставлять существовать целые страны в возгонке самосознания — в понимании того, что и как делается, что и как делает человек, а не в густых испарениях забытья разума и желаний плоти.
Самосознание рабочего может родится и перевернуть мир, а может и задохнуться — утонуть в самом засасывающем болоте подмен человечности, что когда-либо было до того…
Фильм хорош именно тем, что в нем столь громко молчание всех его обитателей о своем существовании в тюрьме. В каменных клетках тесных домов, в каменных улочках окаменевшего города, пожирающего своими камнями всё и всех вокруг.
И сто и много больше лет до того человеческое могло спасаться в двуруких орудиях (в рабочих-рабах, которые всё производит и производит очередной строй жизни) только в очень-очень кратких встречах с себе подобными — в опыте теплоты сочувствия и сопереживания — в радости бытия-вместе.
Человеческое спасалось в теплоте семьи, в теплоте сосуществования с другом (когда совсем-совсем не важно, что вы делаете вместе — идете по городу, сидите на берегу канала с палками-удочками, убиваете время игрой в бумажки-карты — главное, что всё это вместе), в теплоте любви (даже если любви там — лишь отсвет, а правит бал забытьё похоти).
А потом индустрия иллюзий и забытья начала всё больше и больше брать людей в оборот.
Рабочих — тех, кто самим опытом своего ежедневного функционирования был постоянно беременен рождением самоосознания, что так жить нельзя, что нас таких много, что вот они мы все рядом, что стоит нам только поговорить как люди и мы все вместе, все разом сможем сломать этот гребанный порядок, что нас всех поймал в беличье колесо… — рабочих становилось всё больше.
И эта всё возрастающая сила могла либо победить одним мощным потоком и сделать жизнь совсем-совсем другой, или она могла потечь струйками по многим канавкам, закрутиться к чужой выгоде и забыться в вечном болоте.
Неприкаянная сила человечности всегда привлекает паразитов — эффективных менеджеров, которые готовы пустить всё к своей выгоде, к утверждению себя над как можно большим числом других; они чуют любое созданное человеком за что другие человеки готовы отдавать себя — свои время и силы; они только и существуют вытягивая чужие время и силы и они очень нуждаются во все более и более эффективных инструментах для этого…
За полстолетия до фильма человечество родило кино — способ нового существования нас вместе — открывать нам нас самих — способ, который может раскрыть нас и для пути вверх, и способ убаюкать нас по пути вниз — в забытье.
До того были — нечастые ярмарки, балаганы, цирки, театрики — там тоже можно было растратить “избыток” своего сознания, но уж очень это всё было плохонько и для уж очень слабого изначально человечка или под воздействием совсем уж больших порций одурманивающих веществ.
С кино всё пошло веселее. Теперь хоть каждый вечер можно было прятаться в иллюзиях — забывать себя.
А к середине ХХ века всё стало еще веселее — в народ пошло телевиденье.
Лишь немногие до того могли забыться «в индивидуальном порядке» — нырнув в чтиво — в бульварные романы, ежедневные газетки со сплетнями со всего мира — всё это требовало усилий взнуздания собственных фантазий печатными символьными системами. Теперь же человечество уверенно врастало в кресла и диваны — усилий, чтобы принять в себя увиденные глазами чужие жизни и проживать их жизнь как свою, для человека не требуется — мы изначально такие — мы созданы чтобы быть-вместе — конечно, в идеале задействованы в контакте должны быть все органы чувств, но и зрения, как известно, на «90%» достаточно…
Отец главного героя — уже счастливец — у него есть ТВ-ящик, другие обитатели каменных домов страстно мечтают об этом. И это не шутка. Все сразу поняли, что это спасение. Спасение от себя — забыть себя. А другие другие очень быстро поняли, что этот способ идеально закручивает спираль потребления жертв.
Оглянемся вокруг. Способов забыть себя возросло до никогда не представимых ранее масштабов — теперь они закрыли нам весь горизонт...
1 тыс 
177