Обращение к справедливости
Человек и окружающая среда едины, различия же между ними формальны и несущественны. Повествование в данном фильме состоит из двух смысловых треков – хроника невзгод в одном малийском городе – Тимбукту, захваченном исламскими фундаменталистами, и личная трагедия местного пастуха, склонного к фатализму.
Живёт этот пастух с женой и маленькой дочерью в районе, который из предосторожности покинули все их соседи и друзья. Но и поныне к ним наведываются вооружённые автоматами новые хозяева жизни в Тимбукту, которых привлекает остающаяся днём одна в доме жена героя, твёрдо хранящая верность мужу. Столь твёрдо, что перед ней пасует даже главарь этих оккупантов, посчитавший невозможным пренебрегать её отказом.
Несмотря на немногословность речи, отношения в семье выглядят очень естественно, очень живые персонажи. Девочке снятся сны про коров и скорое прибавления в стаде, её отец, видимо, переживает что-то вроде кризиса конца первой половины жизни, премудрости сродни той, что у старца в мечети, пока не достигший, но весьма уже от всего уставший, флегматичный и, по сути, брошенный в одиночестве… И жена его – спокойная женщина, счастливая уже оттого, что дочь и муж её рядом, и все они вместе.
Часто всё происходит наоборот. Предположение оказывается ложным, и действительность предстаёт по-настоящему угнетающей. Сон остаётся сном, а жизнь становится кошмаром и быстро заканчивается. Конфликт между пастухом и рыбаком своей идеальной абсурдностью напоминает случай среди скал в известном произведении А. Камю. Фильм в этот момент особенно красив. Взявший на себя грех человек возвращается домой, только дом этот уже не будет прежним, не укрыться в нём от расплаты тем, кто теперь превратился в изгнанников.
Но так же – изгнанниками – чувствуют себя и остальные коренные жители Тимбукту. Потому что с недавних пор этот город принадлежит другим. И правила жизни устанавливаются другими. Эти правила сводятся в основном к разного рода запретам, которые создают видимость чего-то серьёзного – отношения к жизни, отношения к вере, – поддерживая иллюзию порядка. Однако главное в новых условиях вовсе не забота о представителях малийского рода; весь этот официоз служит ширмой для удовлетворения низменных, порочных, свойственных зачаточной стадии человеческого развития наклонностей – к насилию, к унижению, к издевательству над своим ближним… Очень жаль, но этот первобытно-плебейский процесс совершается тем успешнее, чем более возвышенна и чиста его жертва, в данном случае – коренное население. Конечно, можно говорить об утрированном, забавно-покорном следовании религиозным догмам в подобных странах. Но в контексте постулируемых в фильме безысходности и порабощения вооружёнными людьми мирных граждан уместнее сделать акцент на том противоречии, с которым сталкиваются обладающие незыблемой верой в провидение, в судьбу, в Аллаха здесь, на грешной земле, находящейся под диктатурой самозванцев. Всё довольно просто – неизвестная жертва верит, что происходящее с ней обусловлено волей Всевышнего, и стоит ей об этом только напомнить, как станет возможно распоряжаться её собственной волей, ради выгоды сильных мира сего. Проблема в том, что зашкаливающая религиозность зиждется на остром чувстве справедливости, на повседневной потребности в ней. А этого оружие дать само по себе не в силах. Оно может служить лишь симметричным ответом, но никак не первоначальной истиной. Поэтому логика фильма чрезвычайно трагична. В условиях, когда справедливость напрочь отсутствует, жители города, как и пастух, главный герой, ищут её у Всевышнего. При этом новое, враждебное им правительство диктует своим подданным основные духовные положения. И вот этот произвол малийских властей, внедряющих в коллективное сознание то понимание, которого люди искали на небесах, призван сбить с праведного пути истинно верующих, так как ответы, откровения, если таковые и случатся, благодаря небесам, будут бесполезны в земной жизни, бесконечно извращённой захватчиками.
Двадцать, тридцать или, может, все сорок ударов плетью призваны для устрашения беззащитных граждан, свидетелей рядового для этого города наказания. А также для успокоения совести его осуществляющих, иначе слишком праздным покажется их псевдовоинственное поведение. Только вряд ли телесные раны послужат просветлению порабощённой души, а значит право посторонних ею распоряжаться останется неподтверждённым.
Враг, проникший внутрь Тимбукту, ещё более обнажил потребность в справедливости – как для одного, так и для всех; его вырожденная нравственность и основывающееся на ней дикое законничество влекут за собой моральную катастрофу среди мирных граждан. Ужаснее всего для них будет утрата столь им необходимого артефакта, источника счастья, рассуждениями о котором пронизана вся картина.
И воцарившийся хаос поглотит институты разума и добра, красота индивидуального погибнет, и сбудутся безжалостные слова пророка об отсутствии правды на земле.
1.2 млн 
106.4 тыс 