О бедном пропойце замолвите слово
Пер Гюнт
Но как же... Хотя бы сказали вперёд...
Пуговичный мастер
Такой уж издревле порядок идёт:
В годину ли смерти, в годину ль рожденья
Героям не делают предупрежденья.
Г. Ибсен «Пер Гюнт»
- Старшему сыну Бригитты скоро пятьдесят, я хотела подарить ему отцовские золотые часы. Как ты думаешь, ничего, что нет стрелок?
И. Бергман «Земляничная поляна»
Мы довольно редко глядим свысока на книги или картины, которые были созданы много веков назад: это гениально, это классика, это колыбель цивилизации, на фильмы же 1920-х годов мы смотрим как на малыша в причудливых штанишках, который так мило делает свои первые неуклюжие шаги, но уже подает большие надежды. Не было цвета, не было звука, не было крутой техники, не было спецэффектов, не было вездесущего зелёного экрана, не было почти ничего, и из этого ничего иногда получались удивительные, абсолютно живые и сильные вещи, которым почти не нужно давать никаких «поблажек» свысока. Почти.
«Возница» - это фильм в пяти действиях, антракты вшиты, саундтрек можно выбрать, но очень рекомендую драматический вариант шведского композитора Матти Бюе, такой же напряженный, нервный и пронзительный, как взгляды и заламывание рук главных героев (единственный наигрыш немого кино, которому нашлось место в этом фильме). Прижизненная для автора экранизация одноименной повести (1912) Сэльмы Лагерлёф, безукоризненно понравившаяся и защищенная ею от цензуры, ибо тогда имя Сэльмы в Швеции много значило.
История под названием «Возница» или «Призрачная повозка» повествует об опустившимся на дно алкогольных и чахоточных испарений отце семейства Давиде Хольмане, которого во что бы то ни стало решила наставить на путь истинный и вернуть в семью сестра Армии спасения Эдит, но своими благими намерениями только ухудшила трижды положение вещей (включая собственную смерть), подтолкнув всё-таки, хотя и весьма причудливыми, неисповедимыми путями, убежденного пьяницу и грешника к посмертному раскаянью. Эта довольно скучная история не отличается, увы, ни особенным трагизмом на разрыв аорты и самокопанием из глубины души, как Достоевский, ни познавательной чудесной сказочностью, как Диккенс, ни монументальностью и философичностью, как Ибсен. Интригующая тема разбитой в хлам брички смерти нужна исключительно в ограниченных социально-просветительских целях, чтобы позволить герою посмотреть со стороны на своё прошлое и чужое настоящее и ужаснуться (что, скажем прямо, вызывает мало доверия, ибо такая сознательная мразь, которой герой показан в тексте повести и в фильме не может за мгновение пройти путь до смиренного грешника, молящего о милости. В этом плане Достоевский гораздо мудрее и честнее, до самого конца «Преступления и наказания» дающий только очень слабые намеки, что гордое и истерзанное самокопаниями и отчаяньем сердце Раскольникова когда-то смирится и раскается). Любопытнейший задел для гоголевско-диккенсовских полетов с чертями и привиденьями сдувается, даже толком не надувшись.
Вся повесть сконцентрирована вокруг Давида Хольмана и точек его катящегося под откос жизненно-посмертного пути: от семьи и дома в кабак, тюрьму, приют, кладбище, приют и дом. Впрочем, надо отдать должное Виктору Шёстрёму, даже зная примерную фабулу фильма, зрителю придется всё время внимательно следить за временными и причинными скачками сюжета, и в конце будет не так просто собрать все звенья воедино, потому что весь сюжет Лагерлёф словно пропитан какой-то кармической сказочной причинностью уровня несчастной жены, которая пошла в подвал за вином, споткнулась, представила, что у неё родится ребенок, он спустится в подвал, споткнется, расшибется насмерть – и горько разрыдалась от запрограммиронной судьбы. Тут тоже и Давид, и его «учитель» пьянства Георг панически боятся умереть в канун Нового года, чтобы не стать возницей смерти, потому что эта служба нелегка, а год на ней длится вечность. Хотя алкоголику, больному чахоткой, с женой и тремя детьми следовало бы вообще-то бояться совсем другого. Но тогда бы не получилось трогательного и немного сказочного остросоциального памфлета про то, как пьянство губит шведских мужчин в расцвете лет и фактически впрягает их в драную и неприглядную повозку смертей, несущую гибель всем, кто с ними как-то связан или просто их любит. Каждый возница-алкоголик раскаивается и каждый уже почти ничего не может исправить. Сестра спасения Эдит же встает в почтенную кавалькаду христианских мучениц и «возлюбивших много» Сонечки Мармеладовой и Сольвейг. Для простоты и наглядности образа за её спиной висит библейская иллюстрация Христа, протягивающего руку грешникам и больным. Её чистая и наивная до глупости душа уже созрела для жатвы, за ней придут не возница смерти, не Пуговичник с плавильной ложкой, не горячечный, мучительный бред сомнений и раскаянья, а ангелы.
Всё просто, всё со вкусом, но, при всём моем феминизме, Лагерлёф – не Диккенс, не Ибсен и не Достоевский. Перечитайте монолог Мармеладова в кабаке или разговор Пер Гюнта с Пуговичником, вот это мощь, вот это катарсис, вот это американские горки в душу грешника и обратно, а тут… добропорядочный муж почему-то не хочет содержать семью, а хочет пить, ведет себя как полный эгоист и зверь с топором (этого кровожадного образа ещё и на финал «Сияния» хватило со снегом в синей дымке, как потусторонние фильтры Шёстрёма). Сестра армии спасения мазохистски-суицидально спасает и по-библейски любит божественный образ в самом опустившемся и погрязшем в грехах человеке. Смерть как-то вообще не очень волнует, что делает и кого забирает её повозка, механизм вербовки на её службу происходит методом личного убеждения одного возницы другим. В общем, нет тут ни убедительной фантастики, ни убедительной драмы, хотя есть две трогательные афористичные реплики («Молитесь, чтобы ваша душа созрела, когда настанет час жатвы» и «Придите ко мне через год. Я загадала, чтобы этот год стал для вас самым счастливым. Я хочу узнать, услышал ли Бог мои молитвы») и замечательная, по-настоящему впечатляющая актёрская игра.
В 1957 году, когда автор «Возницы» был ещё жив, Ингмар Бергман написал сценарий своего фильма «Земляничная поляна» и мог только мечтать, чтобы сыграть главную роль в нём согласится его кумир Виктор Шёстрём. Дедушка шведского кинематографа согласился и сыграл по сути отца Бергмана, отца шведского кино, причём сыграл так, что увёл у Бергмана из под носа не только весь отцовско-его образ, но и весь фильм, так что Ингмар впоследствии так и говорил: «Это не моё кино, это кино Шёстрёма».
10, ...