'Я яростно и отчаянно люблю жизнь. И я верю, что эта ярость и отчаяние станут причиной моего конца...' П. П. Пазолини.
В пригороде Рима, в местечке под названием Остия стоит тихая, безветренная ночь. Волны спокойно и размеренно омывают безлюдный берег. Футбольное поле, огороженное остатками старого, где-то поваленного забора, медленно остывает после долгого солнечного дня. Неподалеку от грунтовой дороги, ведущей к пляжу, лежит бездыханное тело. Лица умершего разглядеть не удается, оно уткнулось в землю, словно в припадке молитвенного экстаза, раскаяния и любви. Эта-то земля, преступная, дикая, отчаянная, бедная земля Римских пригородов и окраин и была музой, звездой и путеводной нитью на протяжении почти сорока лет творческой деятельности умершего. Эта же земля его и уничтожила.
Это бездыханное, неподвижное тело, еще хранящее на себе отпечаток последнего жеста 'воли к жизни', стремительно и неотвратимо разлагающееся на атомы, всего пару часов назад принадлежало самому живому, активному, 'яростному' и воинственному деятелю культуры, а возможно и всего мира. Писатель ('это прежде всего. Так написано у меня в паспорте!'), поэт (совершивший революцию в диалектальной поэзии), журналист, критик, сценарист, блестящий педагог (за немногие годы воспитавший сразу несколько знаменитых итальянских поэтов), отличный спортсмен, глубокий знаток итальянской живописи Ренессанса (что определяла композицию кадра в фильмах) политик, активный член итальянской коммунистической партии, публицист, ну и, конечно, режиссер с мировым именем. И это далеко не все области, в которых Пьер Паоло Пазолини оставил заметный след.
Его всеядность, общительность и жажда жизни не знали ни социальных, ни политических, ни экономических преград. Он на равных общался как с интеллектуалами мирового значения, так и с преступными юношами с окраин, представителями его любимого социального слоя люмпен-пролетариатов. За его столом вы запросто могли встретить сидящих вместе Бернардо Бертолуччи, Федерико Феллини, Франко Росси, и каких-нибудь семнадцатилетних грабителей и гомосексуалистов, уже, несмотря на возраст, отмотавших не один срок. Вечером, после посещения какой-нибудь светской вечеринки с мировыми звездами типа Мастроянни, Лорен или Катрин Денев, он садился в свой новенький Мазератти и отправлялся бродить по окраинам в поисках приключении...Часто на утро на его лице красовались следы ночных прогулок.
Вся эта жизнь находила отражение в его творчестве. Диалектическое единство и борьба противоположностей. Крестьянская чистота души, нагота и нищета римского бедняка на фоне красочного, удивительного антуража, пейзажа, словно с полотна Караваджо. Такими были все его фильмы. Кроме последнего.
'Сало или 120 дней содома' (с монтажа которого и начинается фильм Феррары) - это вовсе не фильм, но радикальный политический выпад. Акция несогласия, акт сопротивления, куда более радикальный нежели марши, митинги, демонстрации. Его волна и до сегодня не утихла в сердцах и умах людей, унося с собой все новых и новых сторонников. В последние годы, потерпев немалые личные потрясения (скажем, женитьба Н. Даволи и рождение ребенка - вот почему так важен эпизод в кафе в середине фильма), заставили его обратиться к политике (памфлеты, статьи, встречи). Демократы, неофашисты, неокапиталисты, попы, либералы, революционеры и даже коммунисты подверглись нападками. Он был один. Против всех. И нажил себе не мало врагов.
Убийство так тщательно отраженное в фильме может носить как заказной, так и судьбоносный характер. Но не так важно, кто его убил, как сам факт этой жестокой насильственной смерти, в которой слишком много совпадений. Воспеваемые им пригороды, преступные элементы, футбольное поле (он был отчаянным любителем) и, что самое интересное, причина смерти - невероятной силы удар в пах (всю жизнь Пазолини был открытым гомосексуалистом), вызвавший обильное внутреннее кровотечение. Эта смерть словно срежиссерована. Но кем?
Кто-то говорит, что самим Пьером Паоло. Вот и Уиллем Дефо, приглашенный на роль знаменитого скандалиста, замечательно выявляет какое-то роковое предчувствие, а может и его тягу к смерти. В немногих сценах ему удается передать очень многое. Усталость, отвращение, бунт Пазолини по отношению к неокапитазму. Его твердую убежденность в необходимости борьбы, в том числе и с самим собой. Последнее происходило посредством творческой сублимации.
Чуть ли не половина фильма уделена именно фантазиям режиссера. Социальному роману «нефть» (про убийство предпринимателя, которое П. сам расследовал), новому сценарию в стиле 'Птиц больших и малых' и т.д. Что они отражают? Пессимизм, крах надежд, отчаяние последних лет автора, одинокого, преследуемого и вечно судимого (не менее 3 судебных исков в год с 1961 года).
Актриса и давняя подруга Лаура Бетти, в замечательном исполнении Марии де Медейруш иногда разгоняла мрак души, которые вскоре вновь опускался с очередным вынужденным интервью (в фильме отраженное довольно средне). И только роковое проклятие сексуальности, изменившее его судьбу, могло даровать ему свободу и отдохновение…
Только если вы прочли все вышеизложенное, а также ознакомились с рубежными фильмами Пазолини, то вас сможет заинтересовать эта картина Абеля Феррары. Но даже и тогда множество имен и полунамеков (писем Альберту Моравия, Эдуардо ди Филиппо) останутся неясными. Несмотря на блестящую игру Дефо, де Медейруш и Даволи фильм оставляет ощущение недосказанности. Вполне вероятно, что так и задумывалось ('Конца не существует'), ведь в какой-то степени Пазолини жив и сейчас. Видимо, фильм и не предназначался для широкого проката, а только для фестивальной публики и отчаянных любителей творчества режиссера. Последние 24 часа жизни не могут вместить и объяснить всего и не стремятся к этому. Скорее это дань памяти и уважения героической жертве, павшей в битве с этой «жестокой жизнью»…
Оглушительный удар по голове. Пазолини почти теряет сознание, но не способность мыслить. Он тут же сдергивает рубашку и прикладывает ее к открытой ране. Мелькает мысль «нужно спасаться». Но двое молодых парней (совсем как в его последнем фильме) поднимают его и расставляют ноги. Третий встает прямо перед ним, вырастая мощной фигурой молодости, воли, красоты, силы – тем, на что Пазолини молился как на икону. «Е. аный ху. сос!» - последние слова, обращенные в адрес великого мастера при его жизни. Оглушительный удар в пах, приносящий по-настоящему адскую боль…
Тут сознание Пьера Паоло Пазолини, воплощающее великолепное, красочное, синтетическое единство культур (и столь неугодное миру промышленного капитала) прерывается. Вместе с этим терпит непоправимый урон только нарождающаяся философия свободы тела и духа, вытесненная машинным производством и капиталистическими отношениями. Революция души человека становится все более призрачной мечтой. Что ей помешало – судьба или политика? Это уже не важно.
